Моя девочка.

В доме температура дошла до максимума, а переживания и мои крики становились такими невероятно сильными, что виски начинали болеть. Я силой поднял ее трясущееся тело с полу и, перетащив в зал, усадил на диван вместе с тем зажимая около уха телефон, вызывая скорую и копаясь в шкафах в поисках хоть чего-то в помощь. — Сука! — выкрикнул я, с силой захлопывая очередной шкаф, подходя к Ане и садясь на корточки. Ее ладони были разжаты, слезы капали прямо в алую кровь, смешиваясь, виднелись осколки стекла, а светлая кожа фактически скрылась за багровыми ручьями. Скорая приехала через восемь минут точно, я все это время, каждую минуту, смотрел на часы, мысленно ругаясь все возможным матом. Женщина в белом халате прошла в квартиру и попросила меня выйти, пока к ней проходили два парня и один, остановившись передав второму чемодан, попросил два стакана воды и документы Ани. Когда я вернулся с документами и было хотел подойти к гарнитуру, дабы налить воды, застыл, чуть не раскрыв рот, один из парней протянул руки за стаканами, а второй держал Анины руку, другой что-то вкалывая ей, как я узнал позже, успокоительное. — Вам лучше выйти, — тихо сказала один из санитаров, пока я морщился, отдавая ему воду. — лучше для вас, зрелище не из приятных, — я кивнул, выходя и направляясь к ванной комнате и умывая лицо холодной водой. Я сводил брови, зажмуривая глаза каждый чертов раз, когда слышал глухой вскрик или какие-то слова врача, треск, прочее и… — Егор Николаевич, — вышла женщина, выдохнув, а за ней, унося чемодан, вышли два парня. — на столе я оставила таблетки и при необходимости нужно давать строго по одной и лучше убрать их подальше от девушки, — в голове промелькнула внезапная колющая злость, — не подумайте, я не имею в виду, что она сумасшедшая или подобное, упаси боже, но вашей девушке определенно нужна поддержка и домашний уют, как можно больше, — она потирает переносицу, снова подняв на меня взгляд. — мне известна проблема Анны Евгеньевны, я соболезную, это ужасная потеря, тем более для такой молодой девушки, постарайтесь быть с ней рядом как можно чаще и в крайнем случае… вот, — я принял из ее рук карточку с номером, а после проводил женщину, повторив «спасибо» раз десять, а то и больше. Только когда за бригадой закрылась дверь я увидел то, что весь пол был залит кровью и сразу начал стирать следы всего жуткого, что произошло. Дойдя до зала я поднял взгляд на Аню, которая лежала на диване с забинтованными руками и засыпала, фактически сжавшись как маленький котенок, сердце неприятно кольнуло и я, закончив начатое, подошел к девушке, садясь на корточки и осторожно дотронулся до ее запястье, проглаживая нежную кожу, чувствуя как обессиленно ее пальцы пытаются сжать мою руку сам аккуратно вкладываю ее ладонь в свою, согревая. Убираю пряди темных волос за спину и касаюсь скул, проводя пальцами, переходя к нижней губе, подбородку, шея, плечо… Я сажусь на пол, подбирая к себе колени и утыкаясь в них головой, все так же чувствуя попытки касаний к себе. Она засыпает, а я накрываю ее пледом, подложив под голову подушку, подаренную мне поклонниками, от взгляда на эту картину на душе становится легче, спокойнее, вдыхаю полной грудью, раз-два-три, сердце уже не колотится в бешеном ритме, раз-два-три. Вхожу в спальню и беру в руки фотографию, а после убираю ее в чемодан Ани, под замок, бесшумно, с трепетом в душе, так будет легче, хотя бы от части, но легче. Сажусь за стол, разбирая накопившиеся дела, много думаю, сплетая мысли и воспоминая, факты, догадки, цели, проблемы, все воедино. Становится понятно только одно — я слишком много знаю об этой девушке и слишком много видел, что бы оставлять ее, но есть-ли внутри меня что-то помимо сочувствуя и желания заботы о ней? Барабаню пальцами по столу вспоминая ночь, прошлые дни, вечера, кафе, подсобка, черная юбка, телефон, карта, нелепый хвостик, смущение, возбуждение и… лютое желание. Грубый секс, синяки, слезы, маты, стоны, сбитое дыхание, свет уличных фонарей, поиск официантки, беганье, смех, снова слезы, помощь, забота, жалость, чувства…? Зачем все это? Работа хоть как-то отвлекает от всех раздумий, удается уйти с головой и начать усиленно погружаться в дела, чего так не хватало. Изучаю концертный график, еще неделя и уезд на пятнадцать дней, разные города, даже страны, ночи без сна, отдыха и еды, концерты, команда, усталость и боль во всем теле от вечных перелетов, разве, работа? Нет, это — жизнь, я этим живу. Включаю компьютер, непривычно близко сидя к монитору, отрезвляюсь, отодвинувшись. Письма, сообщения, фото, снова мысли. Я помню не все, что было в ту ночь, даже не все свои слова, но явно понятно то, что у нее не было сил сопротивляться, другими словами, она была беспомощна и разве после того как тебя буквально изнасиловал пьяный артист в какой-то тесной подсобке, ты, в здравом уме, сядешь к нему в машину, тем более, станешь с ним жить, рассказывать про свою жизнь, свои проблемы? Выгода, тут должна быть выгода. Так думать ничтожно низко, но мир такой и есть, порочный, лживый и низкий, сколько было девушек на пути, в которых я видел только их внешность, которая по сути тоже была поддельной, не говоря уже о душе, да и вообще, была ли в них душа? То, что привлекло меня в Ане, это, возможно, и есть та самая наполненность, душа, женская слабость, но и сила одновременно, честность в первую очередь к самой себе, искренность и доверчивость, проще говоря, все то, что так редко можно встретить в пыли городской жизни, а тем более, в лабиринтах шоу-бизнеса, но, гребанное все, что-то внутри не дает мне покоя, что-то гадкое и мерзкое, эти чертовы… грабли. Именно грабли, на которые я наступал не раз, огребал, да так, что еще годами отходил, забывал или же… старался забыть? По своей натуре я романтик, как бы это приторно не звучало, но так и есть. Я влюбчивый, как подросток всю свою жизнь, хоть мне и не так много лет, но все-таки, вспыльчивый и очень трудно отходчивый, творческие люди чаще всего одиноки и несчастны, у них вечный конфликт с собой, а тем более если у творческого человека еще и «старая душа», что безусловно можно сказать обо мне, а правдоподобнее, что точно характеризует меня. Может быть, жизнь просто так закаляет меня, если это дано, значит я сумею все выдержать, иначе, зачем все это? Как часто я стал задавать себе этот вопрос… Шорох в зале вытащил из раздумий и я пошел к девушке, откидывая размышления. Мама часто говорила мне, что нужно быть добрее к людям, терпимее к ним, честнее, и если уж я хочу помочь Ане, то сделаю это, вопреки своим же сомнениям, все же, не все такие испорченные мегаполисом, силиконовые куклы без мозгов, многие, но далеко не все. Она лежала на диване с полузакрытыми сонными глазами, побледневшая и усталая, убитая всей это жизнью, с пустотой во взгляде. Такая она юная, такая привлекательная, с нежным голосом и кажется, совершенно чистым сердцем, но уже загнанная в угол своей судьбой. Аня подняла на меня взгляд полный отчаянья и боли, вопросов к самой себе, ненависти к своей жизни, взгляд, заставивший меня когда-то привести ее в эту квартиру, только тогда в нем были хотя бы признаки потухающего блеска. Я сел на диван рядом с ней и помог немного приподняться, она рассматривала бинты на своих руках, сжимала и разжимала кисти, сводя болезненно брови, покусывая губу и иногда смотря на меня и все это — молча, без единого звука и шороха. Я встал с дивана, подходя к гарнитуру и наливая в кружку теплый чай, который родители часто пили у меня дома, разговаривая о жизни, пока приезжали в гости, проведать меня. Что-то тепло промелькнуло в душе и согрело меня, семья. И ведь… ведь меня эти воспоминания греют, а ее… ее они тотально добивают. Положив в кружку кусочек лимона и еще немного разбавив водой, я сел обратно, смотря на окончательно сбитую с толку девушку. мне не хотелось что-то спрашивать у нее, я понимал, что разговаривать и подбадривать без ее хотя бы едва мелькающих признаков каких-то эмоций бесполезно и, может быть, только во вред девушке, оставалось только пододвинуться и прислонить кружку к ее губам, помогая отпить хоть чуть-чуть, сколько она могла, после криков и рыданий, столько было возможно для ее истерзанного организма. Кружка соприкоснулась в поверхностью стола и дала характерный звон, от которого Аня вздрогнула, еще немного привстав, подобрав теперь уже ноги к себе и уткнувшись в них подбородком. Ее глаза было начали блестеть от едва появившихся слез, как я трепетно придвинул ее к себе, утыкаясь в шелковые волосы. — Тише, — прошептал я, гладя ее по спине. — я рядом с тобой, мы справимся, — девушка молчала, а я повторял эту фразу, пытаясь проникнуть в самую глубину ее души и хоть немного помочь ранам начать срастаться, пробовал заживлять ее, уверял в том, что не оставлю, но она молчала, все так, только едва подрагивая от моих касаний. — скажи мне что-нибудь, — вдруг, неожиданно даже для себя, выдал я, касаясь лица Ани, прося посмотреть на меня, и она посмотрела, пытливо вглядываясь своими глубоко-серыми глазами в мои, наверное, потемневшие голубые. — все что угодно, просто скажи, — я шептал, шептал с всевозможной трепетностью, которая была во мне. — Спасибо, — спустя минуту молчания совсем тихо прошептала она, смотря на меня, а я понимал только то, что даже пережив нервный срыв, уколы, боль, как душевную, так и физическую, первое, что говорит эта девушка: «спасибо.» Сердце в груди предательски дрогнуло, заставляя сглотнуть. Я двинулся к ней еще немного, наши руки соприкоснулись и я опустил взгляд на забинтованные ладони, поглаживая белую ткань, вместе с тем и глубокие раны на нежной коже, а потом, не знаю зачем, что заставило меня, но взял хрупкую руку и поднес к своим губам, останавливая и аккуратно прикасаясь, замерев. Аня вытянула свою руку и едва не моментально, положила свою голову на мои ноги, смотря в мои глаза своими, снизу вверх. Я разглядывал черты ее лица будто впервые, наполненные пустотой глаза вдруг начали кричать о помощи, о том, что внутри девушки все пустеет с каждой секундой. И я ринулся на помощь к ее зову, хоть и остерегаясь правильности поступка. Нагнувшись, я прислонился к ее рту, трепетно целуя горячие губы и сводя брови от покалываний в груди.