Моя девочка.

Он медленно подошел к нам, тихо опуская сумку на пол, вместе с тем стягиваю куртку. Я поставила бокал на стол, прикусывая губу и наблюдая за происходящим. — Иди сюда, — брюнет подошел ко мне протягивая руки, Таня мимоходом улыбнулась. Я рухнула в объятия друга, закрывая глаза. Марвин прижал меня теснее, гладя по волосам, понемногу сжимая и разжимая ладони. — Я слышал совсем немного, посвятите? — я кивнула, а Миша схватился за бутылку, отодвигая ее подальше и устроился возле Тани, целуя ее в висок. Я села к ним, выдохнув и беря в руки бокал, ловя грустные и сожалеющие взгляды друзей, но все так же беспристрастно сделала глоток, я бы не начала заново без еще порции жжения. Теперь уже я описала историю в таких мелочах и деталях, что Таня расплакалась, обнимая меня и утыкаясь в плечо. — Только, Миш… — я выдохнула, потирая лицо. — если он попытается найти меня, не нужно ему… — Марвин кивнул, дав мне возможность не мучатся. — Не понимаю, как он… черт. — Миша поднялся отходя к окну, опустив голову. — Я уеду буквально через час, решил совместить приятное с полезным и заехать домой. — Таня встала с дивана, подходя к Мише и обняла его сзади, что-то говоря парню. Я залпом допила вино, смотря на них. Помню, как мы с Булаткиным вместе принимали душ утром, я всегда обнимала его за спину, пока он брился, или делал что-то еще. Мне нравилось просто класть голову на его спину и вдыхать запах его тела, мой любимый запах. Он часто смеялся, говорил, что я кажусь совсем ребенком, когда стою позади, ведь меня не было видно совершенно. Помню, как я запрыгивала к нему на спину и он пару раз называл меня обезьянкой, «подтягивая» на себе. Когда мы плавали вместе, он учил меня целоваться под водой, и в те моменты мы действительно дышали одним воздухом на двоих, это было таким волшебным и нереальным, что по телу шли мурашки. Я нелепо улыбнулась, не позволяя слезам скатиться, только потерла глаза руками и вышла из кухни. Сумка, настрадавшаяся, помятая и потертая, валялась на полу и я подняла ее, идя в свою старую гостевую комнату, оборачиваясь на стену, где когда-то висело зеркало, разбитое мной. Проводя руками по стенам, я бросила сумку на постель, заметив, как из нее вылетело фото. Слезы начали капать на карточку, а я глупо улыбалась в ответ Егору на фото. Я обнимала его за шею и целовала в щеку, а он довольно улыбался. — Ань? — Миша обнял меня сзади, хмыкая. — Все образуется, вот увидишь. Я улыбнулась, поворачиваясь к нему и утыкаясь в грудь, плача. Алкоголь ударял в голову, сильно стуча по вискам, я слишком редко его пила, возможно, пару раз в жизни, но теперь это что-то ядерное и слишком сильно пробивающее на боль, даже если ранее успокаивало. Я отпустила Мишу, прощаясь с ним, а сама легла на постель, зашторив перед этим окна и забывая о том, что сейчас примерно два часа дня и я не смогу уснуть ночью, но сейчас, когда алкоголь слишком сильно давит виски, а слезы снова обжигают кожу, я закрываю глаза, ощущая дикую тоску и пустоту.

***

Мне очень холодно. Тело пробирает дикая дрожь, а руки становятся сине-фиолетовыми, пальцы покрываются инеем, леденея. Слезы не катятся по щекам, а от боли и того, что глаза чуть ли не застывают, хочется кричать, но я падаю на лед, вдыхая морозный воздух. Сквозь туманное зрение замечаю темный силуэт идущий на меня, кладу замершие руки на плечи, пытаясь их согреть. — Егор, — шепчу я, а его очертания становятся яснее. Парень подходит ко мне, а лед вокруг начинает трескаться до такой степени, что я ощущаю прохладу и шум воды под собой. — Нет, — оглядываюсь по сторонам, стараясь двигать руками или ногами, но не выходит. — пожалуйста, нет… — слезы, все же доставляя дикую боль, но капают вниз, оставляя на руках красноватые следы. Лед рушится все быстрее, а тело каменеет, Егор стоит буквально в двух шагах от меня, в перед его ногами лед, от которого оттолкнуть его я могу, но только ценой… — Прости меня, — слезы скатываются все быстрее, и я, стараясь собрать все оставшиеся силы, толкаю парня назад, улетая вниз, в воду. Осколки льда касаются кожи, словно обжигая. Я хнычу, захлебываясь водой, сквозь кристальную воду вижу руку, тянущуюся ко мне, татуированную, от которой исходит тепло. Я протягиваю ладонь ближе, но рука замерзает совсем, я так и остаюсь тонуть, не в силах дотянуться до помощи.

***

Теплые руки держат меня за плечи, а вода стекает по лицу, но тоже теплая. Я распахиваю глаза, слишком рвано дыша и видя плачущую Таню, которая отпускает меня, уткнувшись в мой живот. — Я думала, придется бить тебя по щекам. — девушка поднимается, стирая большими пальцами слезы с моих щек. — Ты звала Егора, Ань. — я закрываю глаза, обнимая Таню. Девушка ложится рядом со мной, поглаживая спину и шепча, что все будет хорошо. Как же мне больно без тебя, Булаткин. Как же я ненавижу тебя за то, что ты предал меня и прострелил мое сердце, разбивая на куски, которые ни кто не сошьет снова, за то, что ты не смог сдержать свои обещания, я ненавижу тебя за свою любовь, но больше всего я ненавижу за то, что не могу ненавидеть даже немного, хоть каплю… не могу. За окнами идет дождь, оставляя дорожки на окнах, а в Дубай сейчас тепло, и через панорамное окно проходят солнечные лучи. Прохладная и влажная от воды постель кажется слишком чужой, а жизнь — бессмысленной. Когда я была очень маленькой, года четыре или три, у моей мамы заболело сердце. Она плакала, и специально шла резать лук, чтобы я не замечала боли в ее глазах. Она уверяла меня, что любая рана или боль проходит, но позже, когда я выросла, она отказалась от своих слов, в тот момент я сидела у ее больничной кровати и сама повторяла те убеждения, но мама не верила мне. Наверное, она права. Не все в нашей жизни можно исправить и начать заново, если это сожгло тебя, если оно разрушило все, что было в твоей судьбе, то это «что-то» больше не забудется тобой, по крайней мере, пока ты сам не поверишь в себя, а во что верить, если тебя разбили? Раскрошили на мелкие-мелкие осколочки, знаете, когда что-то разбивается о пол и остаются совершенно крошечные блестки на полу, которые на самом деле — стекла. Примерно тем же являюсь я теперь. Зачем мы встретились тогда, в клубе? Ведь если бы я не вышла в ту смени и, как полагалось, отдыхала, то Булаткин бы не отымел меня в разгромленной кладовке, и не оставил бы телефон, не приехал бы за ним. Мы бы не встретились, он бы не стал помогать мне, я бы не ощутила его поцелуи и не влюбилась бы в него. В его дурацкие пошлы шутки, вспыльчивость и грубость с нежностью одновременно. Не утонула бы в этих бездонных голубых глазах, которые меняют свой цвет в зависимости от состояния их хозяина. Меня бы не привлекли эти чертовы пшеничные волосы, мягкие и шелковистые, как и нелепые татуировки, по которым было так приятно проводить руками, которые, словно влитые смотрятся на его теле, накаченном и волшебно красивом. Я бы не любила сейчас этого человека, и не испытывала бы тех чувств, которые были в Дубай. Егор бы не сделал мне сюрприз, и не показал бы панорамные виды, которые, черт подери, стали лучшими в моей жизни. Он бы не обнимал, не целовал и не ласкал меня так, как умеет только он один. Он бы не дарил мне букеты, и не сделал бы того невероятного сюрприза, из-за которого моя жизнь стала действительно яркой. Он бы не признавался мне в том, что любит и не говорил бы, что я его девочка. И не появилась бы эта чертова подстилка! Он бы не встретил ее, и не позволил бы лезть к нему целоваться! Я бы не улетала в Москву, а он бы не остался в Дубай. Мы бы не убивали все, что любили, как полные придурки. — Тань, я люблю его. — девушка прижимает меня теснее, а я рыдаю, сжимая в руках ее ночную сорочку. — Больше жизни своей люблю…