Кицунэ: Другая сторона. Том 1

      Теперь времени, чтобы думать и вспоминать, у Луи было предостаточно. Он, собственно, только и делал, что думал и вспоминал. Наверное, этому способствовали препараты, которые ему кололи. Он стал очень уравновешенным, спокойным, каким-то воздушным внутри. Пустым и легким.       Его больше не привязывали. В психиатрическую лечебницу не засунули. Он сказал, что сбежит, чего бы это ему не стоило. Тогда его просто перевели в отделение неврозов, или как его там… в той же больнице — и на том спасибо. Порезы потихоньку зарастали, рубцевались.       Луи хотел домой. Но свалить пока не получалось. Во-первых, ошарашенные родители настаивали, чтобы он лечился. Пф… от чего? От любви не лечат… Разве что лоботомией. Стать овощем с произвольным слюнотечением — вот это красота… Во-вторых, в этом отделении решетки на окнах и мимо дежурных санитаров хер проскочишь. Мини-психушка…       Том… вот мелкий гаденыш… разговаривал с Кит, знал ее номер телефона, и ничего ему не говорил… Он спросил — почему? Китти просила не говорить, очень сильно просила. Она надеялась, что так Лу быстрее ее забудет. Просто хотела изредка узнавать, как у него дела… Если б он знал… Хотя… Толку искать виноватых? Он сам виноват, сам…       Еще эти лекарства, которые лишают тебя воли и желаний… И эти противные групповые терапии, где надо с какого-то перепуга пиздеть во всеуслышанье, что заставило тебя навредить самому себе? Он фыркал и оттопыривал средний палец в ответ на дурацкие вопросы. Не собирался он быть милым… он хотел, чтобы все это быстрее закончилось, и все.       У него даже телефона не было. Ни позвонить. Ни в Интернете порыться. Тоска. И он вспоминал. Сегодня, например, последнюю встречу с Кит. Уже после того, как она сказала, что между ними все кончено. Плевал он на вырубленные телефоны и Скайпы… Он к ней полетел. Сорвал выступление своей группы. Разосрался с менеджером и парнями. И полетел. Успел в клуб на ее выступление.       Кит — вот же, блядь, самообладание! — сделала вид, что в упор его не замечает. За все выступление если пару раз и глянула в его сторону, то мельком. Так, мазанула взглядом, как по привычной вещи — столу, например, и все. А он задыхался, трясся, ловил эти взгляды… Каждая поджилка дрожала, каждый нерв отзывался на звон ее колокольчиков в перерывах между песнями.       А потом она сошла со сцены, как божество с Олимпа. Посмотрела на него печально и попросила больше не приезжать. И повторила, что все кончено. Цветы, чумовые какие-то, Лу даже названия их не знал, не взяла. Повернулась и пошла… Он смотрел ей вслед и ненавидел ее за эти слова. Сердце разрывалось — что ни толчок, то боль. Быстрее бы уже разорвалось к чертям… лучше сдохнуть, чем это терпеть. Но оно продолжало исправно отбывать свою повинность, а Кит уходила… он рванул за ней.       Ее басист по кличке Молох, выше Лу на голову и тяжелее раза в два, загородил ему дорогу и пробасил, что она не хочет его видеть. Лу был готов его убить… Но Молох сжал его плечо стальными пальцами и развернул к бару:        — Пойдем-ка, вмажем… Она остынет, помиритесь еще. Не лезь к ней пока.       Он неплохо говорил на английском, и Луи внезапно для самого себя выложил ему все свои печали, все, что стряслось между ним и Кит.       — Я ее десять лет знаю… — прогудел в ответ Молох. — А может, и больше. Но я тебе не скажу, что там, у нее в башке происходит. Она гордая. И… все время разная. Как море. Вроде одно и тоже — вода. Но никогда та же самая, что только что на берег выплескивалась. Я сам в нее влюблен был… по уши. Но понял, что мне такая не по зубам. Ты знаешь, как ее в тусовке некоторые называют? Прямо в глаза называют. Богом. Вот так. Не богиней, а богом. Есть в этом что-то…       Лу такие поэтические сравнения из уст громилы сразили наповал. А ведь правда… он называл ее демоном. А какая разница? Демон или бог — капризное языческое божество, карающее и милующее смертных по своей прихоти… Ничем другим ее власть над своим сердцем он просто не мог объяснить. Да какое там сердце? Он весь принадлежал ей, со всеми потрохами!       В общем, Молох сказал:       — Жди. Может, передумает. Она ради тебя парня бросила, с которым два года прожила.       Луис не знал об этом… она никогда не говорила…       Они обменялись телефонами. Лу звонил иногда, чтобы спросить, как там Кит? Больше всего он боялся услышать, что у нее кто-то появился… Но Молох отделывался скупыми — жива, здорова, репуем, а он и этому был рад…       Время шло. Кит не появлялась. Вообще никак не давала о себе знать. Лу прочувствовал в полной мере, как это, когда твое божество от тебя отвернулось. Сколько там кругов ада? Он все их нарезал, не по разу. Его кидало из крайности в крайность, от дикого веселья в мертвые депрессы. Он напивался до беспамятства. Часами лежал, пялясь в потолок, и слушал, как внутри него расползается, гниет мертвая душа. Он физически ощущал ее трупную вонь.       Но к наркоте не притрагивался. Обещал же… Ей обещал. Впрочем, Кит стала самым тяжелым его наркотиком, и слезть в свое время с мета было в миллион раз проще, чем теперь забыть ее. Если бы Том знал, как у него все выболело, выгнило внутри… он бы не удивлялся тому, что Лу с собой сделал.       А теперь ему стало легче. Не от таблеток. А потому, что Том сказал — Кит о нем спрашивает… Значит, любит. Значит, жизнь продолжается. А он чуть не подох, так и не узнав об этом. Кретин.       Этим вечером он решил, что с него хватит. Выбил шприц у медсестры из рук, таблетки выхаркнул так, что они красивой аппликацией расползлись по больничной стене. Сказал, что с него хватит — он выписывается. Пока его тут в растение превращают… она там… Даже не знает, где он, и что с ним происходит!       Его снова спеленали. Луи дрался с санитарами, как дьявол, но силы, увы, были неравными. Прокусил медсестре палец, когда та пыталась разжать ему, уж связанному, зубы и внедрить в организм лекарство. Все то темпераментное, что жило в нем и делало из него рок-звезду, неожиданно взбунтовалось и поперло наружу.       Пришел доктор, покачал головой. Трудный же пациент ему достался, ох-хо-хо… Лу обложил его матом, по-русски. Кит научила. Доктор счел, что в татуированного дрища вселился бес, и назначил ударную дозу какого-то ширева. Лекарство оказалось веселеньким, от него у Лу приключились разноцветные глюки. По стенкам скакали невероятные существа, по сравнению с которыми овцедракон, подаренный им Китти, казался заурядной домашней зверюшкой. А когда из-под больничной койки выглянул его школьный учитель географии, лысый мистер Симмонс, и стал напевать песню на японском, Лу почти удивился. Потом он вырубился.       Поэтому, когда на следующий день, уже после уколов, дверь в палату отворилась, и внутрь заглянула ярко-рыжая голова Кицунэ, Лу решил, что у него снова глюки. Увидеть Китти он всегда был рад, но вот здороваться с галлюцинацией — это уже шиза откровенная… уж извините… так, молча полюбуемся.       Но Китти ползать по стенам или распевать японские песни не стала. Она тихо вскрикнула, проскользнула в палату, прыгнула на кровать с ногами и принялась осыпать его поцелуями, гладить, тискать и всхлипывать. Живая. Настоящая. Теплая! Пахнущая этими резковатыми духами и чем-то еще, своим, умопомрачительным, от чего у Луи всегда срывало башню.       — Кит! Китти! — он взвился на кровати, пытаясь высвободить руки.       — Луи, дурачок мой, что ты с собой наделал…       Она дергала пряжки, торопилась. Увидела ряд багровых грубых рубцов на предплечье и расплакалась. Перецеловала их один за другим. Лу прижимал любимую к себе, гладил, стискивал, вдыхал ее аромат до упора, до головокружения, ловил ее губы, накрывая их жадными поцелуями. Откуда только силы взялись?       — Китти — котенок… Любимая моя… Ты как здесь оказалась?! Сюда же никого не пускают!       — Томми мне сказал… А вчера твоим родителям звонить доктор, что ты совсем дикий и буй…ный? Так? И что тебя надо переводить в клинику. Они сказали — да! И Томми позвонить. Он не согласен.       — И я не согласен! Я здоров, смотри, все зажило! А они меня пичкают таблетками, от которых я тупею! Меня здесь все заебало, я не болен! Я тебя люблю! Вытащи меня отсюда, Кит…       — Ок! — согласилась она легко, как будто всю жизнь только тем и занималась, что похищала пациентов из спецбольниц. Высвободилась из его рук, подхватила брошенный на пол рюкзак, порылась там, вытряхивая нормальную одежду для него — джинсы, кеды, футболку. И сказала:       — Торопись, там уже началось!