Люблю твой менталитет

После нашего первого секса он плакал. Это было весьма трогательно, но не настолько, чтобы я подумал о нем что-то, кроме: — «Я что, у него первый?» Но я ограничился праздным интересом. Не стал спрашивать, потому что боялся, что он расплачется еще сильней. Вообще не знаю, что делать в таких ситуациях. Он сидел на краешке кровати, дрожали его худые плечи, а я просто стоял там, не понимая, что с этим делать. Сходил на кухню, принес воды. Сделал глоток, как после хорошего фаст-флоу, потом протянул ему бутылку. Думаю, у батл-реперов это уже что-то вроде рефлекса — успокаивать себя так. Я имею в виду воду, а не секс с оппонентом… Ну вот, в голове всплыли плохие воспоминания — о моем первом подобном опыте. Ну, знаете, с Костей… Я долго тогда не мог успокоиться, лежа рядом с ним на дурацких мятых простынях (надеюсь, получив сто тысяч, он озаботился вопросом нового постельного белья). Отворачивался к стене, а он со смехом говорил: «О фаворит мой, фаворит… Ты знаешь? Так царицы назвали тех, с кем трахались». Иногда я слышу эти сладкие речи в своих кошмарах. Мне не хотелось, чтобы Славе это так запомнилось. Не хотелось почему-то приходить к нему в кошмарах, не хотелось, чтобы он содрогался, вспоминая обо мне. Не знаю, из каких глубин моего мрачного сознания выросли эти чувства — понимание, сострадание. Не хотелось бы думать, что это всё — от невыветрившегося хмеля… Наверное, все дело в моем собственном опыте. Но ведь я даже постелил чистые простыни утром! Почему он плакал? Это были не пьяные слёзы, это были хорошо мне знакомые слёзы «Я совершил самую большую ошибку в жизни». Не пришло в голову ничего лучше, кроме как сесть рядом и снова поцеловать его. Слава затих, мы повалились обратно на широкую кровать. Он больше не плакал, только стонал. Так мы ещё дважды с наслаждением повторили его самую большую ошибку в жизни, прежде чем я вырубился, утомлённый. И довольный. Отвернулся к стене, как обычно, и, кстати, забыл прогнать Славу. Надеюсь, Никита, как всегда, «зайдёт утром» часов в двенадцать, а я проснусь раньше и успею очистить квартиру от оккупировавшего её Советского Союза… Нет ничего хуже, чем сожалеть о сексе. В комнате, представляю, стало тихо. Слава, наверное, лежал ещё долго, не мог уснуть. Его окружала темнота, в которую парень был погружён, в голове медленно рассеивался алкогольный туман. О чём он думал, глядя в потолок, на котором покоилось единственное светлое пятно в комнате — треугольник лунного света? Забавно, но за двадцать четыре часа до этого я думал о нём, лёжа в этой же кровати в одиночестве… Думал о батле, своих панчах, тексте Гнойного. А на следующую ночь мы оба здесь, голые, и я уже тихонько храплю. Что Слава подумал об этом, науке неизвестно. Ясно лишь, что он успел уйти до того, как я проснулся. Но понял это я не сразу. Утром долго пытался нашарить рядом такое худое бренное тело в надежде повторить ещё раз вчерашнее, но уже на трезвую голову. Сонный и недовольный, я сел в кровати и натянул майку и трусы. Солнце отчаянно прорывалось сквозь толстые шторы. Не помню, чтобы задёргивал их. Это он постарался? Я упал обратно, накрылся одеялом и стал прислушиваться. Ни стука посуды, ни шума из душевой. Неужели ушёл, не попрощавшись? Неужели так сильно испугался? Я пытался не давать чувству досады прохода ни в мой мозг, ни в сердце. Получалось не очень. Тогда стал представлять в темноте, как Карелин в пять встал тихо с кровати, не разбудив меня, бесшумно оделся. Задёрнул занавески плотнее, чтобы и утренний свет не помешал спать его бывшему сопернику — неожиданный жест заботы. И вышел. Холодный воздух улицы окончательно его, должно быть, отрезвил. Тёмное небо выглядело как-то по-другому, и он был уже, наверное, другой. Постоял у подъезда, примиряясь с действительностью. Может, закурил даже. И пошёл навстречу первому автобусу. Не стал слушать музыку — мысли заменяли ему все звуки. Тело помнило ещё чужие прикосновения, хотя мороз и темнота уверили, что ночь кончена, никогда больше не повторится. А шок всё не уходил, и думать он будет завтра. Завтра будет сожалеть, анализировать, пытаться понять. А тогда ему хотелось одного — добраться до дома и завалиться спать. Под ногами у Славы хрустел снег. Мне не хотелось, чтобы так всё и было. Хотелось, чтобы картина зимней ночи и одинокого рэпера в ней рассеялась. Я привык оставлять приятные воспоминания. В конце концов, я — не Костя, не ХХОС! Может, я всё же не был его первым? Может, он плакал по какой-то своей дурацкой причине — ну, не знаю, давно не пил мочу из кроссовка? Может, Карелин просто вышел купить мне кофе? Продолжительный звонок в дверь дал мне понять, что алкоголь всё-таки вредит вашему здоровью. Голова лопнула, как яйцо в микроволновке. А вот сердце замерло, неизвестно, с какой стати. В Москве записаться бы к кардиологу… Я уже знал, что сейчас будет. Открою, он будет молчать — только протянет мне бумажный стаканчик. Я поставлю его спокойно на полку для ключей, закрою входную дверь и, конечно, тут же трахну это худое тело в слишком лёгкой куртке, ощущая кожей утренний снег. Залезу лапами под чёрный свитшот… Нет. Не оказалось за дверью ничего из вышеперечисленного, кроме кофе. — Ну и кто это у нас тут ночевал? Вопрос с порога. Он не дожидался приглашения, просто зашёл, бросив на пороге рюкзак и выскочив из своих огромных «тимбов». Всучил мне бумажный стаканчик. Я так опешил, что даже забыл спросить, где ночевал он сам. — Надеюсь, он не нежится сейчас в душе? А то опять будет неловко, вот просто смотреть на человека и думать — «Ха, у него был секс с моим Геной час назад!», — шутил, но взгляд был какой-то у него зверский. Обвёл глазами кухню и прихожую. Мне стало стыдно за раскиданные бутылки, пакеты из-под чипсов и коробки пиццы. Алфавит… Во всей красе. Ходил тяжело, как медведь, как бы невзначай, по всем комнатам. — Можешь не искать — никого здесь нет, — я сказал это равнодушно. Сердце немного оттаяло, когда я понял, что только он — единственный из всех — способен сделать мне именно такой кофе, какой я люблю. — Ладно тебе. Перестань, Никит. Иди сюда. Он подошёл, но, почувствовав моё амбре, округлил глаза. В них так и читалось: «Думаешь, я тебя обнимать стану, если у тебя во рту кто-то умер?». — Проспался? Отпраздновал? Ну что ж… Хорошо, — он отвернулся. Взгляд его изучал кухню. Никита явно чувствовал себя неловко. — Да. Жаль, тебя не было, — сказал я беззаботно, даже не глядя на друга. Стал удаляться, попивая свой кофе. Мне хотелось уколоть друга побольнее. — Ну, я понимаю, давно не виделся с друзьями из Питера, так? А про себя я думал: — «В том ли дело, что вы давно не виделись? Или в больших членах? А, Алфи? Скажи мне». Мы почему-то завели дурную привычку всегда рассказывать друг другу о всех своих похождениях, так что я понимал, что разрешение этой дилеммы — вопрос времени. Никита всё мне расскажет, добавив ноту раскаяния, а я расскажу, добавив ноту превосходства, таковы правила игры. Всё-таки он бросил меня. Поэтому, когда я прибирался в комнате, с особым наслаждением выгребал из-под кровати презервативы на его глазах. Никита мучился, изводился, но угрюмо молчал, скрестив руки на груди и упёршись плечом в дверной косяк. — Твой загадочный друг знает, что мы сегодня уезжаем? — А твои друзья? — парировал я. В голове меж тем снова зазвенело. Тема для нового трека — влияет ли количество секса на память Рикки-тики-тави? Ладно, я не сказал Славе, что уезжаю — не те у нас, блин, отношения, — но самому забыть? Чемодан громко хлопнулся с кресла на пол. В него полетели вещи. Алфи развернулся и пошёл собирать свои сумки. Расставание и эта дурацкая игра «У кого больше половых партнёров» нас отнюдь не сближали, но всё же как-то нам удавалось не расссориться вконец — значит, мы оба всё ещё хотели справиться с этим. Тем более, я ведь правда его фанат, понимаете? Иначе говоря, необходимо проводить жирную черту между рэпом и сексом. — «Вчера ты, Рикки, провёл её… Да ещё и два раза подчеркнул,» — сказал я самому себе и почувствовал жар на щеках. При воспоминании о прошедшей ночи и Славе стало вдруг стыдно, захотелось поделиться с кем-то переживаниями и захлестнувшими воспоминаниями. Этот «кто-то» вошёл в комнату, держа в одной руке сковородку с яичницей, а в другой — чудесные таблетки от похмелья из лучших запасов дядюшки Алфавита. Меня накрыла волна благодарности, его, видимо, раскаяния. — Ну что, не приготовил тебе парнишка завтрак? Неужели ночью ты был не так уж и хорош? — он беззлобно подшучивал, глядя, как я лопаю его стряпню прямо из сковородки. Я был слишком рад, чтобы отвечать на колкости друга. — И причешись, Гена, заклинаю. И зубы почисти! В фартучке он напоминал мою маму. Она точно так же любит интересоваться весьма навязчиво, с кем это я сплю. Было ясно, что Никиту съедало любопытство; разговор был отложен, но не закончен. Я чувствовал, что впереди меня ждёт несколько весёлых часов в поезде. Я вспоминаю это сейчас, стоя на сцене. Я вспоминаю, как это всё началось. Пытаюсь что-то понять. Бит знакомых треков путает мысли. Никита рядом откровенно счастлив, читает свой парт, я вступить должен буду вот-вот… А в голове всё звучат, не утихают слова Алфи. Мы стояли за сценой, он радовался, как ребёнок, топал ногами в такт звукам, пытался просканировать взглядом бушующую толпу. Поднял глаза на ВИП-места и восхищённо присвистнул… — Что? Кто там? — Твой… Не думал, что он явится прямо на концерт, вот уж точно не думал! Смотри! И я повиновался. В этот же самый момент Никита выпихнул меня на сцену, и необходимо было срочно стать Рикки Ф, а не Геной Фарафоновым. И вот, мы влетели сюда, широко шагая, трясясь под бит, но мой взгляд выдавал меня. Я смотрел туда, наверх. Туда, где пенилось пиво. Туда, где отсвечивали эти дурацкие солнечные очки. Туда, где он сидел, ухмыляясь, и, готов поклясться, смотрел на меня. Слава. Больше не плачет, смотрите-ка. «Не думал, что он явится прямо на концерт»… Но я всё же начал читать свой парт.