Люблю твой менталитет

Я не мог ему не рассказать! Всё выложил прямо в поезде, в тот же день... Ладно, мне нет прощения. Он был так добр со мной, он сделал мне чай и накрыл рукой мою руку. Мне всё ещё тяжело сопротивляться ему, его тихому, спокойному, низкому голосу. - Я переспал со Славой. Да, так и сказал. Тупо выпалил. Размеренно и как-то глупо стучали рельсы. Никита не выглядел удивлённым. - Ты меня прости, но с каким Славой? Я не знаю всех Слав в городе Питере. - Карелиным, - на лице товарища Алфавита всё ещё отражалась напряжённая работа мысли. Я потерял терпение. - КПСС! Гнойным! Какой же ты тормоз! Я тра-хал Со-ню Мар-ме-ла-до-ву! Молчание. Он отвернулся. Представляю, подумал что-то вроде "Раскольников недоделанный". Он понимал, что я говорю правду. Но всё равно сказал: - Окстись, Рикки-тики-тави. Скажи, что ты шутишь, иначе я с тобой рэп делать не буду. Никита даже улыбался, и было ясно, что он это несерьёзно, но я всё равно опешил. Мы подходили к опасной черте. Таких слов он мне никогда не говорил, даже в шутку. Рельсы, казалось, стали стучать быстрей и громче. За окном проносились какие-то огоньки полустанков. Было уже темно, у нас горел тёплый свет. Дымился чай. Железная ложка тихонько стучала по кружке в такт движению вагона. Я соврал без всякого вдохновения: - Да, да, я шучу. Не знаю, на что я тогда надеялся. Никита фыркнул. - Как мило, что ты готов мне врать, потому что хочешь работать вместе. Ну и как он тебе? - всё-таки мы больше не встречаемся. Никто никому не изменял. Я не должен чувствовать себя виноватым, а он не имеет никакого права меня винить. Повторял бы себе это почаще во избежание сердечного приступа... Дальше всё было менее неловко. - Нормально. А-а... - я устало потянулся. - Вообще-то нет. В смысле... Всё не так просто. В смысле, убей меня. - Было так плохо? - он особо выделил это "так". Мне почему-то стало обидно. - Да нет же. - Погоди, погоди, - он перебил меня. - Не хочешь ли ты сказать, что к нему что-то чувствуешь? М-да, брат, тут... - О Боже. Никита, не сходи с ума! Ты... - подставьте вместо многоточия самое нелитературное из нелитературных слов, и вы получите мою реплику. Меня стоит извинить. Но знаете это паршивое чувство, когда делишься чем-то важным в надежде получить поддержку, а друг-репер, да ещё и бывший по совместительству, вместо этого издевается? Вот оно самое меня и накрыло. Никита и сам понимал, что сказал глупость, но угрюмо молчал. - Какой ты всё-таки обидчивый, - устало сказал я, глядя в окно. Тёмное пятно неба, пятно потемнее, ниже - лес. Редкие огни, превращавшиеся с линии. - Просто у меня это гадкое ощущение, будто бы я, знаешь ли, испортил мальчику жизнь. Помню, жалеть о сексе - одна из самых бесполезных вещей на свете и всё такое, но не могу, не могу ничего с собой поделать... Думаю, я был у него первым. Вот ведь... - Да теперь ты, Гена, по другую сторону баррикад, я смотрю? - не долго думая, сказал Никита первое, что ему пришло на ум. А мог бы не издеваться! Я закатываю глаза. - Костя так себя не чувствовал. Костя - змея, змеи не чувствуют. Они только кусаются. Я хотел сказать только первое, но когда речь заходила об этом человеке, остановиться было тяжело. Что-то сжималось во мне, нервы, должно быть, узлом стягивались. Немного трясло от злобы, невысказанной, затаённой. - О да, помню эти славные времена. После него ты, кажется, порывался трахнуть всё, что движется. Такой милый был... А теперь вот. Вырос. Не хочется даже говорить, насколько его слова меня задели. Я посмотрел на Никиту так, что говорить ничего не пришлось. - Мне кажется, или ты радуешься моему горю? - ядовито поинтересовался. - И что же ты думаешь теперь делать? - ответил он вопросом на вопрос, почесывая в бороду. Я ухмыльнулся: что, мол, имеешь в виду? Он как будто издевался. Что можно теперь уже сделать? Секс был, нельзя, как говориться, сперму в член обратно засунуть, вершина отношений достигнута. - Я имею в виду, вот мы же с тобой, например... - Так, понял, - я отпил чай по случаю пересохшего горла. И начал говорить быстро-быстро. - Во-первых, "мы" - это "мы". Во-вторых, ты помнишь, чем это кончилось. В-третьих, как ты себе это представляешь, извини? Мне мотаться на поезде каждые выходные? Нет, спасибо. Как я и говорил - "отношения на расстоянии не доводят до добра", - я даже рассмеялся. - Ну, и, наконец... Это как-то всё по-пидорски, ты не считаешь? Алфавит откровенно заржал. - В переводе с Гениного на русский - ни за что и никогда? - Святой Версус, ну конечно же нет. Я ещё не сошёл с ума, - меня тоже разбирал смех от абсурдности предложения Никиты. - И не настолько виноватым я себя чувствую. Ну да, ему, кажется, паршиво было, очень, но знаешь... Не настолько. Он - не я... Нет-нет, "в России расстаются навсегда". Просто чувствую себя виноватым почему-то, несмотря ни на что. Я смотрел в окно, и не видел ничего. Огоньки больше не встречались на пути. Перед глазами стояла другая картина: Слава, худой, плачущий, напуганный... Я думал. Не мог не думать. Он - не я; это, пожалуй, правда. Возможно, он лучше, возможно, он чище, несмотря на свой образ и то, что пил мочу из кроссовка. Неужели такие люди вообще умеют плакать? Я долго не мог заснуть. Остыл чай. Глаза не закрывались. Поезд остановился на коротком полустанке, из тех, в которых непонятно, как люди живут. Темнота была совсем синяя. Алфавит мерно храпел, заменяя мне стук колёс. - "Пересекутся ли наши дороги снова?" - если честно, я надеялся, что нет. Стыдно. - "..Да, не приеду. Видимо, умру скорее, чем". И долго ещё не шло из головы давно забытое стихотворение. Вертелось, то начиналось, то кончалось, то всплывал в мозгу кусок из середины. "Конечно, я Приеду. Не приеду никогда. В России расстаются навсегда". Решил не приезжать я - приехал он. Я так же шокирован, как если бы увидел гору, на своих двоих топающую к какому-нибудь Магомеду. Пытаюсь сконцентрироваться на том, что я на сцене, здесь, сейчас, у моих ног - орущие ребята, наши фанаты, но их лица плывут перед глазами и сливаются в общую массу. И вот я уже ничего не слышу, кроме бита и стука сердца. Мешает только его присутствие и скользкий взгляд, ощущаемый всем телом. Постойте, меня что, раздевают глазами? Читаю, читаю, читаю... ..И всё же, какого чёрта он тут делает? Самоуверенно улыбается, смеётся в ответ на какую-то сказанную ему шутку, совсем не похож на того Славу, которого я успел узнать той ночью после батла. Этого Славу я не знаю. Это - Слава в образе. То есть, конечно, само величество Гнойный собственной персоной. Больше не плачет. Неужели такой человек вообще умеет плакать? И я читаю, читаю, мне так жарко, но мысли всё равно где-то далеко. Даже известно, где - вон там, на правой стороне ВИП-ложи... ..Однако я недолго думал о Славе. Как и после первой нашей встречи, так и теперь. Тогда мне стоило сойти с поезда, ощутить подошвой родной город, и воспоминание о высоком худощавом рэпере в лёгкой куртке улетучилось - я с наслаждением вдыхал грязный холодный воздух и чувствовал себя свободным. Рикки Ф не долго бывает мучим чувством вины: время варьируется от похода в душ до, как оказалось, двадцати четырёх часов. А сегодня меня захватывает концерт. Тяжело описать это чувство тому, кто там не был, не стоял на сцене, да ещё и не матерясь. Восхитительное чувство. Прекрасное. Чудное. Нет, это всё звучит как-то неправдоподобно, не правда ли? А Никита, вижу, наблюдает за мной. Думает, что я сентиментальней, чем есть на самом деле, и напрасно... Вспоминаю о Славе лишь пару раз, случайно натыкаясь на него глазами. Хотелось бы сказать, что наши взгляды встречаются и я понимаю, о чём он думает, но эти дурацкие солнечные очки... Один раз он даже улыбается мне по-особенному и чуть поднимает стакан с пивом, мол, "за тебя". Отвожу взгляд. Неприятно осознавать, что на тебя смотрят, тебя вовсю изучают, пока ты открыт нараспашку, да ещё и изучают таким насмешливым взглядом, да ещё и тот, с кем ты уже успел переспать. - Ну что? Устал? Готов отдыхать? Не нравятся мне вопросы Никиты. Странные какие-то. Я отхожу от концерта, собирая вещи, медленно одеваясь и наслаждаясь при этом бутылкой пива. По телу разливается приятное чувство, словно я совершил что-то великое только что, пусть и устал, и мокрый насквозь. Хотелось бы как можно дольше удержать эту эйфорию в руке, она придает мне сил, правда, моральных, а не физических. - Если ты спрашиваешь, готов ли я поехать домой и завалиться в кровать, то естественно. Если ты спрашиваешь, можно ли присоединиться, то я готов пустить тебя, немного поломавшись, - шучу, конечно. - Какой ты скучный, - говорит насмешливо друг, собирая рюкзак. - Первое: я с тобой не поеду, и не надейся. Даже если бы мы всё ещё встречались, ни за что бы не разделил с тобой постель, потому что пахнет от тебя не ромашками. Сходи в душ, Рикки-тики-тави. Второе: я вообще-то собирался предложить тебе отдых в каком-нибудь неприличном заведении... Надеюсь, ты понимаешь, что отказы не принимаются? Смешно. - И откуда так много сил у дядюшки Алфавита? - А ты почаще думай о случайном сексе в туалетной кабинке - у самого сил прибавится. - Ага, а потом ты предлагаешь дать тебе, находящемуся в соседней кабинке, пять? А следующим пунктом программы будет срочный поход к врачу и анализы? Нет, спасибо, какое-то сомнительное удовольствие, - я закидываю на спину рюкзак и собираюсь уходить, но тут же замираю. - Как думаешь, мы можем уже идти? В смысле, у чёрного входа же не тусуются фанаты? Я не хотел бы... Там холодно. - Вот именно, там холодно, а ты - не Оксимирон, чтоб ради тебя жопы морозить, - пожимает плечами Никита. Я смеюсь. - Ну, вообще, тут в коридоре окно есть, выходящее на улицу. Может, и нашлись какие-нибудь больные, помешанные на пухлых мальчиках. Пошли, посмотрим... Любопытство съедает обоих. Наскоро собравшись, мы выходим в коридор. Маленькое окошко расположено совсем рядом с большими железными дверями. Мы припадаем к нему, пытаясь уместить две широкие рожи. Толкаемся, топчемся. - Какой-то чувак, - констатирует Алфавит. Картина действительно так себе - небольшой пустырь, освещаемый белым фонарём, заносимый снегом. Одинокая пара машин, чёрных и блестящих. Здания из красного кирпича образуют квадрат. Посреди него маячит один какой-то парень, высокий и худой, как маяк. - Подожди, а это не... - до Никиты, оказывается, долго доходит. - Я отсюда не выйду, - я уже успел сделать несколько умозаключений и представляю другу только вывод. - Думаешь, бить будет? - веселится он. - Ну эй, обмен справедливый - ты разрушил ему жизнь и анальное отверстие, он тебе всего-навсего красоту подпортит. - Не будет он меня бить! - возражаю я. Опять эта странная обида колет сердце, как будто Алфавит каждый раз говорит одно и то же: "Ни с кем, кроме меня, у тебя всё равно ничего серьёзного не выйдет". Когда-нибудь я отомщу другу за это, но не сейчас. Текущее положение дел к мести не располагает. - Пойдём через парадный вход, а? Никита хмурится. Я вздыхаю, заранее зная всё, что он сейчас скажет - о том, как нехорошо заставлять русских рэперов стоять на холоде, ведь они и так отмороженные; о том, что мне будет только хуже и тяжелее вспоминать об этом парне, если я так подло сейчас поступлю; о том, что я, в конце концов, не... - ..Костя. С этого дня я тебя так буду звать. - А что ты предлагаешь делать? - как всегда, я злюсь при одном только упоминании о ХХОСе. - Подождать, пока надежду грайма снегом занесёт? Какого чёрта он вообще вмёрз тут в землю? - Вот иди и спроси. Прежде чем я успеваю что-либо сказать, Никита, воспользовавшись своим ростом, открывает передо мной железную дверь. Слава тут же, конечно, поворачивается к ней. Он так и не снял эти дурацкие солнечные очки.