Люблю твой менталитет

«Я приехал, потому что нам стоит начать всё сначала». «Эта ссора была просто глупостью, наши чувства намного важнее». «Я пытался справиться, забыть тебя, но, как видишь, не выдержал». Я задаю вопрос, чтобы услышать в ответ что-нибудь типа этого. Но Слава только садится рядом, припечатывает руки к бёдрам и тихо сглатывает. Из его покрасневших пальцев выскальзывает пластиковый пакет с одной только пачкой «Мальборо» внутри. Я впиваюсь в него глазами, чтобы не встречаться взглядами с Карелиным, хотя до этого столько об этом мечтал: я приеду к нему, найду нужные слова, он простит меня и в воздухе будут плясать разноцветные размытые огни перед нашим первым поцелуем. Не знаю, как, но понимаю: ничего подобного не будет. - Я поговорить приехал, - словно подтверждая мои домыслы, говорит хрипло Слава. - Потому что ну нельзя же так, Ген… Не знаю, что он имеет в виду, но в моей груди снова разгорается обида. Оттого только, что он не падает в мои объятия, не счастлив, что я наконец очнулся, не улыбается. Нет, он серьёзно щурится, как будто меня тяжело рассмотреть на фоне белого света из окна, как будто я какой-то святой на иконе. Время тянется, как горячая карамель, хотя я понимаю, что, когда всё закончится, я буду жить этими минутами и прокручивать их в голове ещё несколько недель, сглатывая слёзы и не выпуская из рук бутылку «Джеймсона». Мы молчим. Тишину рубит на маленькие кусочки только внешний шум, представленный в виде Алфавита за дверью: он нетерпеливо постукивает ногой и сопит, думая, что мы ничего не слышим. Часть меня заполняет тепло, когда я понимаю, что друг волнуется за нас. - Слушай, ну нельзя же так каждый раз, - бубнит снова Слава, как будто его замкнуло. - Каждый раз… Он тебе всё рассказал? - я нервно сглатываю, не веря своим ушам. По телу расползается липкая досада. Конечно, я знал, но всё же оглушён осознанием того, что кто-то ещё теперь знает о моём прошлом. - Про Костю, - два слова вылетают, как гильзы отскакивают от пуль. - Про то, как пришлось тебя запереть в комнате, чтобы ты до него не домогался? Типа того. Знаешь, тебе ещё повезло, в Америке получил бы судебное распоряжение не приближаться к Константину Лопатину на пятьсот метров, - вопреки всему, я смеюсь. Я тоже об этом думал. - Мне стало страшно, когда я услышал это, если честно, но… Послушай, это неважно. Я сейчас о нас с тобой… «Нас с тобой». Такое словосочетание впускает в моё тело хилый вирус надежды, который клетки убьют в ближайшие пять минут. А пока они с ним борются, я всё-таки улыбаюсь. Но глаза мои отражают то, что вижу в глазах Славы: тяжёлую тоску. Ему явно не хочется быть здесь, потому что скован той речью, что заготовил в своей голове, хотя сейчас она и распадается на куски, на отдельные реплики. И мне теперь не хочется здесь быть; хочется быть где-то, где хотя бы курить можно. Я снова впиваюсь взглядом в пластиковый пакет на полу, потому что понял, что шарю глазами по лицу парня напротив, словно ощупываю его. А этого мне делать нельзя. Чтобы было не так больно и побыстрее, надо всё сделать самому. Только хватит ли душевных сил? - Ты приехал, чтобы окончательно бросить меня, так? - не вопрос - утверждение. И подсказка, типа «Ты должен сделать именно это». Он не медлит. Он тоже решил разделаться с этим побыстрее. - Так, - раньше я не осознавал, что одно маленькое слово из трёх букв может заставить оборваться все нити в организме, на которых держатся органы. Ну или сердце, по крайней мере: оно гулко ухает и проваливается куда-то вниз, к моему пустому желудку. - То есть не совсем. Я же сказал, я приехал поговорить… Понимаю, зачем нужно это уточнение. Он не бросает меня, просто потому, что мы не встречались. Дело в оговорке, неправильной постановке вопроса. А не в том, что мы должны быть вместе, потому что на свете нет таких двух людей, которые бы нам больше подходили. Потому что мы совпадаем друг с другом, как две половинки печенья «Орео» или два фрагмента пазла. Потому что иначе будет, как в «Иронии судьбы», которая сейчас идёт по телевизору в коридоре («Вагончик тронется» разносится на весь этаж): ко мне будет приходить «совсем не та», а «та, у которой я украден», будет приходить тоже к кому-то другому. И я уже чувствую, как ревную, хотя этого «кого-то другого» даже ещё нет в обозримом будущем. Ну, я на это надеюсь, по крайней мере. Наконец хочу открыть рот, чтобы выдать Славе все эти романтические глупости, в надежде, что он передумает. Поймёт, что ему не найти никого лучше меня, просто потому, что мы, как бы это глупо не звучало, созданы, мать его, друг для друга и всё такое. Что наш батл - это судьба, и секс после него, и вся эта декабрьская круговерть событий. Но во рту пересохло. Машинально даже сказать хочется: «Пошумите, бля!». Но я закрываю глаза и откидываюсь на жёсткую спинку кровати, выдыхая. Нет, ничего он не поймёт. Просто потому, что не захочет. Я спрашиваю, не давая Славе начать говорить то, что он хочет - должен - сказать: - Ты не можешь меня простить? В этом всё дело? Но не смотрю на него. На его лице наверняка написан ответ, а мне хочется продлить мгновения сладкого неведения, это подвешенное состояние, когда непонятно, что дальше и я не знаю, что он чувствует и что делать мне. В темноте проще воспринимать звук его голоса и то, что он этим голосом говорит. - Господи, нет. От неожиданности даже глаза открываю и смотрю на него в упор. На Славном лице написано отчаяние: значит, проблема гораздо серьёзней и другого выхода, видимо, нет. Понимаю, что он искал. Не нашёл. А я-то уже собирался молить его о прощении снова и снова и падать в голодный обморок, пока не буду прощен. Хотя умом понимал, что это было бы слишком просто. - То есть это, конечно, тоже, - он смотрит на меня строго, как мама смотрела, когда мне было не больше пяти и я отказывался решать примеры или раскидывал пластиковые машинки-трансформеры по всему ковру. Так, ей казалось, она сможет меня воспитать, её взгляд как бы говорил: «Не думай, что легко отделался». Мамино воспитание научило меня порядку в квартире, а вот спать с одним и тем же человеком хотя бы неделю - нет, этого ей не удалось вбить мне в голову. - Хотя я уже понял, что ты просто ошибся. Ещё и надрался тогда здорово, я не ошибаюсь? - я поверженно киваю, надувая щёки. - Ну вот. А я обкурился. Знаю, это был далеко не самый лучший ход с моей стороны, когда у нас всё только начиналось и я вроде как сам давал тебе «зелёный свет», а потом этим показал, что мне на тебя наплевать, как если бы на виду у всех дал тебе пощёчину, - я жду, что он скажет, что сделал это специально или обвинит во всём своё альтер-эго, но он не делает этого. - Но мне не наплевать. Я ни за что не поступил бы так, если бы хоть на секунду задумался о последствиях. Его руки сложены в замок, кончики пальцев словно слепили. Ясно, что Карелин продумал эту речь, но я всё равно не понимаю, к чему это он. И попросить его «покороче» не могу, просто потому, что мне нравится слушать его голос и анализировать каждое слово. На первый взгляд может показаться, что Слава снова собирается извиняться, но а) это было бы странно б) я этого не заслуживаю, и он прекрасно это понимает в) то, что он сказал - всё ещё не причина для расставания. - Я знаю, тебе сейчас плохо. Ну, в смысле, это звучит тупо, потому что ты лежишь на больничной койке, - кажется, он смущён, но даже после всего произошедшего говорить со мной ему легко, а мне легко его слушать. Слава запускает руку в чистые волосы. Мне хочется сделать то же самое - запустить в его волосы руку, прижаться к ним губами, вдохнуть запах дешёвого мужского шампуня, разведённого с водой. Мысленно благодарю его за то, что догадался сходить в душ. Если от него разит спиртягой, нетрудно догадаться, какое амбре было до водных процедур. - Может, ты не догадываешься, но мне тоже нелегко, - я смеюсь, выдавая, что уже в курсе. - Что он тебе рассказал? - кончики ушей Гнойного резко краснеют, и это самое странное сочетание слов в русском языке. - Всё, - мстительно заявляю я. Готов поставить сотку, сейчас Слава чувствует себя так же, как я себя чувствовал, когда понял, что Алфи разболтал ему про мои отношения с Хип-Хопом одинокой старухи. Постукивание за дверью палаты прекращается. Догадываюсь, Никита спешно покидает зону досягаемости. Когда снова смотрю на Славу, вижу, что он тоже впился гневным взглядом туда, где только что стоял мой болтливый друг. - Ладно, это неважно, - я чувствую досаду в его голосе, но парень быстро мирится с действительностью. Возможно, ему даже доставляет удовольствие тот факт, что я за него переживал. - Неважно, потому что, понимаешь ли, этот маленький эпизод, из-за которого мы поссорились, - не знаю, сказал ли он «маленький эпизод», имея в виду член Алфи. Но мне снова становится смешно, как будто под кайфом я сам. - Он дал мне понять, что ничего у нас не выйдет. Никогда. Ни в одной из вселенных. Короткий вздох вырывается из меня непроизвольно, как будто кто-то нажал на грудную клетку - и тут же отпустил. Всё же становится легче, когда он произносит это, как нечто решённое и неоспоримое. Наверное, так себя чувствуют разведённые люди, как только ставят свою подпись под документом, навсегда освобождающим их. Слава молча ждёт, пока я спрошу, почему, но я не спрашиваю. Я разглядываю толстое, тяжёлое одеяло, которым накрылся, когда Слава пришёл, потому что, может, мы и родственные души, но я всё ещё не собираюсь щеголять перед ним в больничной рубашке. Это какой-то идиотизм. - Это не значит, что ты мне больше не… Я всё ещё от тебя с ума схожу, - он говорит всё это быстро, как будто в одно слово. Теперь я чувствую себя уверенно, особенно, когда замечаю, что Слава смотрит в пол, глаза его блуждают по бумажкам под кроватью и фантикам от леденцов (могу поклясться, это работа Алфи). Карелин стесняется, и возникает ощущение, что я снова могу сделать с ним всё, что вздумается, поцеловать, прижать к себе, даже схватить за волосы или обхватить пальцами шею, чтобы оставить синяки. Но я вовремя себя останавливаю. Могу всё, но есть кое-что, что сделать надо. Слава, похоже, всё больше отклоняется от задуманной речи. Надо было его всё-таки спросить, а не отходить от сценария. - Так почему мы не можем встречаться? Он вроде ждал этого вопроса, но теперь слишком смущён, чтобы отвечать. Я буквально слышу его сбивчивые мысли: «Нет, это глупо; надо быстро что-то придумать». Этот парень так не похож на Гнойного, что мне становится страшно и на пару секунд захватывает дух, как на вершине американских горок, но я снова беру себя в руки. И мой вагончик летит вниз, к земле, с оглушительной скоростью. - Потому что ты уверен, что я разобью тебе сердце? Слава смотрит на меня пришиблено, ведь я не позволил ему соврать. - Да, - наконец ему удаётся справиться с управлением, и я даю ему право снова вести беседу. Ещё одна обязанность того, кто чувствует себя сильнее: позволять второму думать, что он держит всё под контролем. - Ты начнёшь тяготиться мной, как бы сильно я тебе не нравился, - не успевает он закончить предложение, как я осознаю, что половина слов вложена ему в рот моим добрым другом Алфи. Ну и пусть. Плевать. В конце концов, это всё правда. - Отношения тебя пугают, особенно на расстоянии, особенно со мной. Ты начнёшь задавать себе вопросы: «К чему это всё идёт?», «Я что, на всю жизнь с ним?», а потом наступит самое противное - я начну тебя раздражать, - он говорил, и с каждой секундой я всё больше ощущал, как душит меня его противный голос. - Тогда и я уже почувствую, что происходит. Рассказать, что со мной будет? А я стану к тебе непрерывно цепляться, каждый раз требуя новых доказательств любви. То есть того, чего уже не будет. И каждый новый день будет, как удар кулаком в живот. Слава пытается говорить спокойно, но я замечаю, что слова дрожат и прыгают, как маленькие чёрные блошки. Он надвигает на глаза очки и складывает лицевые мышцы в неприятную улыбку, больше напоминающую чёрную прорезь. Мне даже его жалко, так же жалко, как было, когда он плакал в Питере после нашего первого секса. - А потом ты станешь меня жалеть. Думать, типа «Ну не так уж с ним плохо». «В конце концов, мы не обязаны быть вместе вечно, а бросить его всегда успею». «Я же вроде готов был ради него на что угодно». Будешь торговаться, уговаривать себя, что нормально, жить можно, и будешь убегать. Много времени тебе понадобится, чтобы вместо «люблю» мысленно произнести «любил», признать своё поражение. Так процесс мучительного расставания затянется на месяцы. Мы будем изводить друг друга до дрожи, может, даже драться (предупреждаю, я кусаюсь), а потом будет секс - как всегда, классный, но это всё классное, что у нас останется. Посыплется столько обоюдных, справедливых обвинений, наши отношения станут такой же посредственностью, как у всех, просто бесконечной усталостью. Ты от меня устанешь, а я всё буду в это не верить. Буду биться, писать километры сообщений, страдать. И что? Всё ещё хочешь быть со мной? После того, как я тебе расписал в красках весь сценарий? - его язык, кажется, немного заплетается. Наверное, от подступающего к горлу отчаяния. Мгновение мне кажется, что он ждёт ответа «хочу». Но сомневаюсь, что он сможет справиться с собой, если я скажу это. - Я вот не хочу, чтобы так было. Лучше я останусь яркой вспышкой в твоей жизни, как Костя, только счастливым воспоминанием, а не болезненным. Можно, забронирую такое место в твоём сердце, или что там у тебя? Ему стыдно и неудобно. Он красный, пытается куда-то деть глаза, постоянно тяжело вздыхает. И тогда я наклоняюсь к нему и обнимаю. Накрываю своим телом его, окутываю, как в мягкое одеяло. Чувствую грудной клеткой его глухой стук сердца, неровный и бешеный. Слава уже не может сдерживаться больше; он плачет, содрогаясь, его плечи ходят ходуном. Мы сидим, залитые белым светом, и говорить ничего больше не получается. Я бы мог всё отрицать, мог бы успокоить его, но понимаю, что мне нечем. Отбиваться смысла нет. Только что Карелин мне это доказал. - Прости меня, - наконец нахожу нужные слова. Они как-то сами соскакивают с губ, и я понимаю, что это было так просто, это - лучшее, что сейчас можно сказать. - Прости за все ссоры, которых никогда не будет. Прости, что я от тебя устал бы, прости, что тебе пришлось пережить такое, пусть и мысленно. Мне… - я запинаюсь. - Очень жаль. Действительно жаль. Жаль, что он прав. Жаль, что он создал в голове эту картину и жаль, что картина соответствует тому, как всё могло бы быть. Жаль, что он настолько умён, чтобы понять всё это. - Я не причиню тебе боли, - обещаю я. - Пусть для этого и придётся тебя отпустить. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы того, о чём ты говорил, никогда не случилось. Как бы тяжело ни было, я всё понял, Слав. Он кивает, всё ещё заливаясь слезами. Мне тоже хочется заплакать, но я для этого слишком сдержан; ясно, что, если заплачу ещё и я, сердце парня разорвётся от боли, и, кто знает - может, всё ещё будет так, как он рассказал? Поэтому приходится держать себя в руках. Но мне бы разреветься. Я на самом деле хочу быть тем, кого утешают. Вот, ещё немного побуду сильным, потом Слава уйдёт - и я обниму Алфи, согласен даже поцеловать его ради этого. Ради пары минут, когда можно будет, ни о чём не думая, просто страдая, уткнуться в его свитер и выть, кричать, плакать, пачкая ткань слезами. И пусть во время этого его лапы и будут трогать мою - теперь тощую - задницу. - Тише, тише, - удаётся выдавить мне. Тело словно чужое. Чужие руки гладят Славу по мягким волосам. Спохватившись, я наконец полностью отдаюсь одному только запаху его шампуня, как и хотел, пока мои конечности прикасаются к Карелину. В рамках приличия, разумеется. Мы теперь всегда будем сжаты этими рамками, втиснутыми в них. - Я сейчас уйду, - обещает он, но всё ещё сжимает сухими пальцами тонкую ткань моей больничной рубашки, пользуется ей, как бумажными салфетками, мотает головой, пытаясь оставить на мне все свои слёзы, впитать всю свою печаль. Думаю, ему это удаётся; наверное, он выйдет из больницы, полностью готовый к тому, чтобы забыть меня. Может, ещё пару дней будет немного подавлен, ещё пару дней мысли обо мне будут всплывать в его голове с периодичностью раз в час, но это - всё. - Прости меня за всё, - повторяю я, мысленно уплывая уже далеко, как бывает, когда расстаёшься с человеком, понимая, что не увидишь его ещё несколько лет, и ваши судьбы не будут пересекаться, давая новые поводы для каких-либо чувств, кроме ностальгии. - И ты меня, - бормочет он. Наши слова уже не имеют значения. Не имеет значения, как он уходит, шмыгая носом, усилием воли заставив себя обернуться на меня и сказать сдавленное «Покаснаступающим». Возможно, это всего лишь моё воображение, но я слышу, как в по коридору разносятся строчки стихотворения, когда он покидает комнату, и его куртка исчезает в дверном проёме. «Как больно, милая, как странно, Сроднясь в земле, сплетясь ветвями,- Как больно, милая, как странно Раздваиваться под пилой». С любимыми не расставайтесь. Значит ли это, что мы были не любимыми? Или это значит, что мы только что совершили самую большую ошибку в наших жизнях? Неужели того будущего, которого я представлял для нас все эти дни, не может быть? Бесконечных поездов, чей мерный стук колёс отмерял бы мгновения сладкого ожидания. Встреч на вокзалах, каждый раз таких объятий, во время которых хочется ощутить всё тело человека, остаться в нём навсегда. Секса после долгого расставания, такого секса, чтобы каждый раз думать «Точно, вот за что я обожаю его». Долгих ночей, просыпаясь во время которых, случайно натыкаешься на его эрекцию и улыбаешься, глядя в ровный прямоугольник потолка. Обоюдного чтения новых текстов, ещё не отшлифованных, грубоватых, со словами: «Эй, послушай вот это и скажи, что надо поменять». Миллиарда поцелуев и укусов в ключицы. Шутливых перебранок за завтраком его подгоревшей яичницей. Долгих проводов с цитатами из Маяковского: «Не надо этого, дорогая, хорошая, давай простимся сейчас» - и всё равно не расставаться, каждый раз цепляясь за любой повод остаться, хотя бы на пять минут. Неужели от этого я мог бы устать? Но я так хочу этого сейчас. Не помню, хотел ли когда-либо чего-либо сильнее, если серьёзно. И я уже почти готов вернуть его, вскочить и побежать, догнать, схватить и не отпускать никогда. Но тут же вспоминаю, что дал обещание никогда не делать ему больно, и прирастаю к кровати. Глаза наконец застилают слёзы, хотя я не замечаю их, пока не понимаю, что подушка под головой намокла. Надо мной смеются медсёстры и врачи. Идеальный конец идеальной любовной истории, ничего не скажешь. «И каждый раз навек прощайтесь, И каждый раз навек прощайтесь, Когда уходите на миг». Боюсь, в нашем случае миг растянется в вечность. Ужас охватывает меня при мысли о мокрой весне без него, о сухом и жарком лете - без него и новой осени - без него. А потом таких ещё много будет. Когда я оправлюсь? Когда удасться вырвать из груди эту ноющую боль? Лучше бы побыстрее. А лучше бы её вообще не было, этой боли. Лучше бы я с любимым не расставался, раз умный такой. Лучше бы… Я так долго плачу, что медсёстры перестают смеяться и дают мне снотворное и успокоительное. Проваливаюсь в сон, который насовсем рвёт связь между мной и Славой - когда я проснусь, он будет уже далеко…