Люблю твой менталитет

Как-то Федя Букер мне рассказывал, что, падая в обморок, слышишь всё, что говорят там, во внешнем мире. Когда с ним это случилось на вписке, он ещё полчаса слушал, как рядом какой-то Артём настойчиво пытался трахнуть какую-то Лену, но у него не выходило - сначала она не соглашалась, а потом у него не вставал. Короче говоря, отключаясь, ты можешь услышать много всего интересного из темноты. Так вот, всё это он выдумал. Я не слышал ни того, как Алфавит настойчиво орал в трубку, умоляя скорую приехать скорее, ни вздохов докторов, ни воя сирен под окнами. Мат санитаров пролетел мимо, как и топот их ботинок по свежему снегу. Единственное, что помню, как вспышку среди действительно чёрного ничто, слова, сказанные каким-то незнакомым сварливым голосом: - Сколько у этого парня посетителей, и сидят все часами! Всё, пускать буду только того угрюмого лысого. Долговязый пусть курит в сторонке, он мне не нравится. Белый свет. Он повсюду, когда я открываю глаза, только немного серого по контурам стен и потолка. Белый свет из окна, от белого снега и такого же белого неба. Стерильно-белое одеяло, и простыня тоже. И сам я - какой-то белый. Даже Никита первые секунды кажется таким, он в халатике, и читает книгу в белой обложке. Когда удаётся сфокусироваться, вижу наконец чёрные буквы, и читаю, хотя они и скачут, никак не желая вставать на место: «Пятьдесят блюд, которые заставят вашего мужчину плакать». Потом ощущаю, что издаю неловкие звуки, глубоко вдыхаю, и тогда друг вскидывает голову, словно сам просыпается от какого-то волшебного сна, из-за которого тут так тихо. Наличие Никиты хотя бы говорит о том, что я не в раю. Его рот открывается и закрывается, пока я пытаюсь почувствовать всё своё тело, пока ко мне возвращаются ощущения. - Твою мать, ну наконец-то. Я-то думал, до нового года не проснёшься. Гена… - Алфи скидывает с себя оцепенение, волшебные чары заледеневшего пространства разрушает его громкий низкий голос. Он вскакивает на ноги, и я замечаю, что друг в фиолетовых бахилах. Мой белый светящийся рай окончательно превращается в одноместную палату в московской больнице. Да, на землю меня возвращает и собственная телесность: ломит шею из-за каменной подушки, в животе - как будто сосущая воронка или ноющая пустота, а в голове - Слава. Конечно, там Слава. - Никита, что за чёрт? Куда ты меня притащил? Мне надо ехать… Он выглядит разочарованным. На лице друга большими буквами написано: «Опять ты за своё!», и я, пользуясь его немногословностью, порываюсь встать, скидываю с себя одеяло, но там обнаруживаю больничную рубашку в маленький горошек и решаю стыдливо спрятать всё, что оголилось, обратно. Но мысль о побеге всё ещё остаётся доминирующей в мозгу, она наливается мощью и вот уже вместо неё - какой-то огромный красный кулак времён советского режима, олицетворяющий моё желание. Раз я так сильно могу чего-то хотеть, значит, вполне здоров. Интересно, они меня через трубочку кормили? - Во-первых, ты полный идиот, если думаешь, что тридцать первого декабря, в Новый год, ты можешь достать билет хотя бы на боковушку у туалета, - Никита почему-то вдруг улыбается и кладёт книжку на хлипкую тумбочку - уверен, мог бы сломать её одним ударом. Впрочем, как-то на ней удерживаются пакет с мандаринами, связка бананов и две открытые пачки сигарет - «Парламент» Алфи и чей-то пустой «Мальборо». - Плевал я на Новый год, мне к Славе надо. Раз сегодня - тридцать первое, я согласен и на сани Деда Мороза, только поскорее… Подожди, сколько я тут уже валяюсь? - Во-вторых, - Никита игнорирует мой вопрос, поднимая вверх два пальца. Он всё ещё светится, как будто открыл лекарство от рака. - Никуда ты не пойдёшь, пока не поешь нормально. Доктор сказал… Меня всё это начинает раздражать: белый цвет, смеющиеся глаза Алфавита, и я перебиваю его: - Я потерял слишком много времени. Если ты так пытаешься остановить меня, потому что заботишься, прошу, не надо. Если пытаешься остановить меня, потому что всё ещё что-то ко мне там чувствуешь, то прости конечно, но мне плевать, - слова сами вылетают изо рта, но не похоже, что они оказывают на Никиту эффект пощёчин или чего-то типа того - он только скрещивает руки на груди и с интересом наблюдает за тем, как я вскакиваю (чёрт с ней, с больничной рубашкой) и ищу под кроватью сумку с вещами, не переставая говорить: - Пойми, если я сейчас не уеду, то, возможно, потеряю что-то такое, что раз в жизни бывает. Славу потеряю. Пусть он не согласится вернуться, пусть пошлёт меня, зато я не буду ненавидеть себя потом за то, что не попытался, - спортивная сумка действительно оказывается там, я бросаю её на кровать. Вожусь с молнией, она расстёгивается с громким звуком. - Понимаешь? Хуже уже не будет, я хочу сказать… Я бросаю свою пламенную речь, останавливаюсь, чтобы отдышаться и посмотреть на Никиту. Улыбка всё ещё на месте, и мне хочется по ней врезать, чтобы только стереть. Чеширский кот какой-то. А я - Алиса в стране чудес. Даже платье подходящее. Ноги дрожат от того, что давно на них не стоял, и от истощения. Я наконец-то похудел, хотя шутил, что «только не во время новогодних праздников», пусть худоба и выглядит немного болезненно, а сам я - бледный, почти белый, как снег. Хорошо, что в палате нет зеркала. - Скажи что-нибудь, - прошу Никиту. Улыбка на его губах разрастается, заполняет всё пространство, и от этого мне становится трудно дышать. Нет. Уже тогда становится ясно: снова я не смогу никуда отсюда уехать. Пусть продержусь ещё недолго на ногах, распаляясь о том, как нужен Славе в этот Новый год. Но в конце концов рухну на кровать, или в объятия Алфавита, или на вокзале, на мокрый асфальт - без разницы, куда, главное, что этот город меня не отпустит. Не в этом году, видимо. - Может, никто меня не держит здесь, - вдруг выдыхаю я, пока Никита продолжает молча смотреть, когда я устану и упаду обратно, в чистую, стерильную кровать. Плевать, что только что я говорил совсем другое и вообще сейчас не в тему - я сделал открытие и должен им поделиться. Грудь под больничной рубашкой, не моя, не широкая, а всего-то клетка, обтянутая кожей - как у Галата - продолжает опускаться и подниматься по инерции. - И ты не держишь. В конце концов, я сам виноват, что довёл себя до такого состояния. Может, и держу себя здесь тоже я… - Только хотел сказать, что, в-третьих, Славка-то давно знает, что ты здесь, - и Алфи торжествующе поднимает третий палец. Ну вот. Теперь точно никуда не поеду. Ноги действительно подкашиваются, не выдержав меня и моего огромного разочарования. Какая-то часть Гены Фарафонова всё-таки надеялась, что существует предел Славиному показному безразличию. Что, если он вдруг узнает, что я в больнице, он приедет, наплевав на нашу ссору, и будет сидеть тут рядом с Никитой, считая минуты до моего пробуждения. Хорошо, не обязательно так драматично; но приедет и окажется рядом. Его лицо просветлеет, когда я открою глаза и всё такое. Он обнимет меня и будет говорить, что думал, что потерял меня - как в кино. Но, ясное дело, его тут нет. То есть в палате нет, и на улице тоже нет - я в окно смотрел, незаметно, - и в коридоре нет, я сбегал проверить (силы вернулись), уже не заботясь о том, что подумает Никита. А он молчит, сложил руки на груди и улыбаться перестал, даже на вопросы мои не отвечает. Я-то его много о чём спрашиваю. - Как он узнал? Ты звонил ему? Что он сказал? Наконец друг переводит глаза с продавленного линолеума на меня. Я замечаю, что в его взгляде всё ещё блуждает улыбка, хотя он и старается сдержать её, даже тяжело вздыхает, чтобы не усмехнуться - и испытываю мгновенный укол злости. Он рад, что Славы тут нет, он смеётся над моими метаниями по палате и нервными пассами руками, над тем, как быстро с моего лица сходит последняя краска. - Ну вот сам его и спроси. Комнату в это мгновение наполняет запах сигарет, перегара и дешёвого одеколона. Надеюсь, он его не внутрь принимал. Хочу обернуться, но ноги опять не слушаются меня, босые ступни словно прилипли к белому (кто бы мог подумать) полу, чистому, разве что по углам валяются оторвавшиеся ошмётки бахил. В голове звенит, и этот звон едва не перекрывает гнусавый голос Славы Карелина. Самый лучший голос. - Спросить о чём? О чём ты хотел спросить меня, Фарафонов? Кстати, я в магазин отходил. Сигареты кончились. Теперь сомнений нет: точно он. И здесь, в этой самой палате. Я сотни раз прокручивал в голове эту сцену: как мы наконец встретимся. Сценарии бывали разными, они сливались друг с другом (вариант первый: мы ссоримся до хрипоты в горле; вариант второй: мы трахаемся, пока падаем без сил на простыни, провонявшие дымом; вариант третий: мы ссоримся и трахаемся одновременно) и все до одного были похожи на не слишком дорогое порно. Но такого не было, чтобы в больнице, я не фетишист, не подумайте. В конце концов, всё всегда идёт не по плану: мы наконец встречаемся, но в окружении больничных кроватей, вонючих лекарств, мягких тапочек и Алфавита. И я не могу набраться смелости, чтобы повернуться и посмотреть на него. А он ждёт, замерев, и не подходит, чтобы обнять меня сзади, как в сценарии номер двадцать семь. Спина тут же становится влажной под его взглядом. Я вот-вот упаду, хотя только что готов был проехать сотни километров ради этой встречи. Наверное, ожидать её и строить планы было намного легче (пусть я и плакал), чем наконец получить. Что-то из серии этого мотивационного дерьма на стенах, написанного краской из баллончика: «Бойтесь ваших желаний, они имеют свойство сбываться». Комната наконец приходит в движение. На ноги поднимается Никита, они явно у него крепче, чем мои, и с деликатным кряхтением удаляется. А я с трудом оборачиваюсь, и даже удивляюсь, что моё тело не скрипит, как несмазанный механизм. - Привет, - голос пропал. Предатель. Я шепчу, потому что горло словно обёрнуто наждачной бумагой, и слова там застревают. Те самые слова, которые я так долго выдумывал, даже записывал иногда, обливаясь слезами. - Так о чём ты хотел меня спросить? Вот он. Он тоже не такой, каким я представлял его: выглядит самоуверенно, но лицо опухшее, трясутся руки, а когда он поднимает очки на лоб, я вижу тёмно-синие круги, будто вдавленные в кожу. Глаза мутные и какие-то маленькие. Дышит ртом и щурится. Неуверенно болтается в пространстве палаты, как рекламный щит посреди поля: выглядит нелепо и кажется, что его совсем не должно быть здесь. Я подавляю в себе неуместный смех. Со мной так всегда: когда мне кто-то говорит, что умер далёкий родственник или кто-то знакомый сторчался, иначе говоря, когда надо делать серьёзное лицо (и мне действительно невесело), меня почему-то начинает распирать изнутри. Короче говоря, Рики Ф - та ещё истеричка. А сейчас мне просто кажется, что я вижу перед собой ходячего мертвеца. - Слава… - сначала ощущаю естественный прилив жалости, но тут что-то внутри резко переворачивается с громким звуком, как ненормально огромная карта: вот на ней был грустный валет, а теперь - серьёзный король. - Как ты узнал? Он неуверенно смеётся и тут же прикрывает рот рукой с сжатым в ней телефоном, как будто боится, что меня сдует волной перегара. Чёлка опять сбита наверх, и машинально мне хочется её поправить, но тело словно двумя камнями тянет к полу. - «Рифмы и панчи», бразер, - он на секунду отвлекается на телефон, движением пальца убирает экран блокировки, и представляет мне стенку группы, как доказательство зачем-то. Как будто я не поверю, что нам уже нельзя попасть в больницу, чтобы они не заметили. Надеюсь только, там нет моего фото и запись не закреплена. - Они даже прикрепили к этому посту «Фри фол», прикинь? - Слава фыркает, но тут же смущается внезапного порыва - вдруг я подумаю, что он так легко меня простил? И его лицо снова делается серым. - И я позвонил Алфи. Он мне, конечно, десять раз сказал, что предупреждал, что так будет и запретил приезжать, прежде чем скинуть адрес. Вот я и… Приехал. Он явно ищет, на что опереться, чтобы казаться уверенней. Тем временем я ищу в собственных мозгах вопрос, один из сотен, который меня беспокоит в эту секунду сильнее всего, горит, как красная лампочка тревоги. А, вот он. - Ладно… А зачем ты приехал? Сам поражаюсь, как это я не испугался спросить его об этом.