Not of this world

— Пап, эти тупые детишки сегодня снова называли меня странным. Это потому что твоя вера разнится с их верой, или потому что мы живём в католической церкви? — Пап, я не хочу, чтобы все в округе считали меня чудилой, поэтому не буду таким, как ты, хорошо? — Пап, мне обязательно нужно учиться играть на органе? Это так старомодно. Я хочу гитару или барабаны, хотя... Пусть будет орган. Звучит прикольно. — Пап, я сегодня впервые подрался, и, знаешь, в твоих книжках написана сущая ересь. Все эти почти крылатые фразы… Какой с них толк? — Пап, смотри, я проколол уши. Классно, правда? Вставлю серьги с крестиками тебе на радость, когда проколы перестанут саднить. Ты не сердишься? — Пап, а почему ты ещё ни разу не наругал меня за то, что я не хочу принимать твою веру? Ты святой, да? Окей, мой папа слегка поехавший на теме религии и проводит воскресные службы, зачитывая перед пятью-шестью людьми, но не сердится на сына, который совершенно отбился от рук. Это классно. — Пап, почему ты смотришь на меня, как на идиота? Подумаешь, язык проколол. Ты знаешь, как круто целоваться с проколотым языком? Нет? Прости, пап. Правда, не нужно на меня так смотреть. И клещи искать тоже не нужно. — Пап, гляди, я набил себе первую тату и проколол бровь. Почему тебе не нравится? Чем тебе не угодил этот классный крест на моей шее? Не голая же девушка, ну. Ой, слушай, будешь на меня так смотреть и хвататься за кислоту, я всего себя разукрашу. — Пап, а я тебя предупреждал. Классный эскиз, да? Это дракон. Он будет опоясывать всю мою руку. На другой тоже что-нибудь придумаю. Почему это я идиот? На всю жизнь, да. Будто та самая жизнь будет бесконечно долгой. — Пап, по-моему, мне жутко идёт синий. Нет-нет, пап, не нужно хвататься за свечку. Подумаешь, выкрасил волосы. И вообще, я же их обесцветил для начала. Ничего страшного, пап. Тебе бы вот каштановый пошёл. Почему ты никогда… Положи подсвечник на место! — Пап… Твой сын нажрался в сопли, а ты мне даже ничего против не сказал, приволочив домой на собственной спине. Ты правда святой человек. — Пап, твой тупица сын завалил экзамены в государственный жоповылизывательный ад, но всё будет хорошо. Ты же знаешь, да? Я не пропаду. — Пап, я набил цитату из Евангелие под левым ухом. Всё ради тебя. Папа, ты где? Улетел в Штаты навестить друзей? Мог бы и позвонить. — Папа, мать твою… Отец… Прости, что никогда не говорил, как сильно тебя люблю. Прости, что тебе пришлось отказаться от гордости и видеть, как твой сын с каждым днём всё больше перестаёт походить на человека, бастуя и отказываясь принимать твои реалии. — Спи спокойно, пап. Я не продам церковь. Я буду жить в ней, и её двери всегда будут открыты, хоть я и не люблю всё это дерьмо. Твой бог чертовски подлый засранец. Ты так в него верил, а он… А что он сделал для тебя? Позволил разбиться в авиакатастрофе? Пошёл к чёрту этот бог. Он может поцеловать меня в задницу.

***

Очередное утро, каких тысячи. Бессмысленное, беспощадное, а в глубине дома кто-то надрывно рыдает, жалобно всхлипывая и поскрипывая старой скамьёй. Мин Юнги продирает глаза, косится на часы, где на него так неприветливо взирают цифры «10:32», и громко во весь хрипло-басистый голос чертыхается, выползая из-под завала одеял, в которых любит заворачиваться, словно в кокон. Он ёжится от утренней прохлады, спускает тощие босые ноги на холодный паркет и снова чертыхается, продрогнув с пят до головы. Где-то в молельном зале всё ещё раздаётся плач, а Юнги быстро натягивает на себя узкие голубые джинсы с дырками на аппетитных ляжках: такие, что даже члену спокойно лечь негде. Одёргивает длинную чёрную футболку, вытягивает из-под кровати смешные тапочки с Микки Маусом, кряхтя, как старый дед на пороге смерти, взъерошивает на голове синее отросшее гнездо, скрывающее пол-лица и, даже не удосужившись почистить зубы, вытекает из комнаты в ещё больший холод небольшого зала, бубня под нос самые гнусные проклятия. Привычка не закрывать двери церкви и впускать в её обитель любого страждущего даже среди ночи, перенятая у отца, плохо сказывается на миновой психике, как и не укладывается в голове, почему Юнги вообще пытается помочь всем этим балбесам своим собственным способом, не прибегая к пространным выражениям и обещаниям, что бог поможет и выслушает. Выслушает Юнги, хоть он и не бог. Выслушает и не попытается послать к чёрту. Впору открывать что-то вроде горячей линии поддержки и драть за это деньги, а не молоть языком безвозмездно. Чего-чего, а много говорить Юнги не любит. Его «подвыпивший тон», окрещённый так отцом, дурно влияет на первое впечатление. Даже дурнее, чем смазливая внешность типичного такого неформала-наркомана. Окружающее пространство встречает его радушно, но мурашки по рукам всё же пробегают, когда прохладный осенний ветер, крадучись пробираясь сквозь плотно сколоченные доски где-то под самой крышей, решает прогуляться по маленькой церквушке на отшибе Каннама, построенной отцом Юнги, когда они перебрались из Штатов на родину. Корея критично отличается от США во многих планах, оттого отца встретили с проповедями не очень-то и горячо, а Мин младший, собственно, и так клал на ограничивающую свободу религию, отчего не очень-то и страдал, уходя вразнос. Чёрт его знает, почему после смерти отца он не продал эту деревянную коробку и не уехал куда-нибудь поближе к сияющим улицам Сеула, пытаясь реализовать амбиции, каких было не так уж и много, поэтому всё так же, как мог, продолжал ухаживать за церковью и не слишком возмущаться. На проверку, конечно, нецензурных возмущений была целая куча: во-первых, драить деревянные полы, скамьи и кафедру на помосте перед витражом не очень-то весёлое занятие, во-вторых, приходилось по гайдам для чайников в интернете изучать плотницкое дело, чтобы церковь имела пристойный вид, а в-третьих… А в-третьих, злобный витраж тоже часто нуждался в мытье с двух сторон, тем вызывая в Юнги просто бурю негодования. И всё ничего, если бы только карликовый рост являлся проблемой… В общем и целом, чтобы привести молельный зал в идеальную чистоту, у Юнги уходило много времени и нервных клеток. А ещё тётушки по соседству считали его отродьем дьявола, ведь во время уборки из маленькой церквушки по всей округе раздавались тяжёлые басы и довольно-таки дерзкая рэпчина. Жил бы он где-нибудь в дикой России, его бы и самого распяли на кресте за осквернение святого, а пока никто особо не жаловался, и Юнги был спокоен. Спокоен до тех пор, пока его зверски не тревожили, само собой. Сегодня кто-то явно хотел умереть от его тощих татуированных ручонок. В скромном молельном зале нет света, но с освещением неплохо справляются яркие лучи солнца, заглядывая в огромный цветастый витраж с преспокойненько покоящимся посредине распятым на кресте Иисусом, всегда взирающим на Юнги как-то подозрительно. Быть может, Юнги и не верит во всю эту муть со святыми и прочими грехами, да и ад с раем он вертел на кое-чём непристойном — самый настоящий ад случается обычно по утрам, а не где-то там за чертой смерти в уютном кипящем котле, — но вот такого взгляда от чёртового Иисуса не заслуживает абсолютно. «Вот и виси там, распротивный отбиратель чужой воли», — раздражённо думает Юнги, пока скользит полусонным прищуром по окружающему пространству, выискивая причину хренового пробуждения. Окинув взглядом лёгкий сумрак зала, с различимыми танцующими в своей манере пылинками, Юнги заметил нежно-кремовую содрогающуюся от рыданий макушку, которую узнает из тысячи, и очень громко горестно вздохнул, направляясь в сторону скамьи у одной из выкрашенных в белый колонн, деловито почёсывая задницу и жалея, что когда-то давно, якшаясь с плохой компанией, отказался научиться стрелять. — Какого дьявола, Пак Чимин? — вопрошает Юнги довольно грозно и очаровательно шепеляво, прошаркивая путь от комнаты до плачущего паренька за пару секунд. Он сладко потягивается, как престарелая кошка, хрустя костями, и усаживает крепкую задницу на скамью с противным привычным скрипом, вполоборота разворачиваясь к мелкому ходячему недоразумению, частенько заглядывающему в его обитель, чтобы как следует нарыдаться и излить душу. Иногда, конечно, он приносил собственные кулинарные шедевры в качестве благодарности, с натяжкой называемые кулинарией, но Юнги особо плевать, чем набивать желудок, оттого и не гнал парня взашей, стараясь быть как можно дружелюбней. Ну, насколько мог, конечно. — Ты чё опять припёрся-то? Снова ученики средней школы обижают? — Юнги-хён! — пронзительно высоко вскрикивает Чимин, давясь соплями и являя вид на зарёванное лицо с опухшими глазами-щёлочками. Как Чимин хоть что-то через них видел, Юнги было непонятно абсолютно. Да и, собственно, непонятно было, почему этот пухленький и безобразно милый, как котята в свитерках, Пак Чимин бросился ему на шею, утыкаясь сопливым носом куда-то в область острых ключиц, размазывая естественные жидкости по его любимой, между прочем, футболке. — Я тебе не жилетка и даже не платок, о который можно сопли вытирать, засранец, — хрипит Юнги враждебно, ухмыляется криво, но Чимина не отстраняет, лишь морщится от ощущения влаги на ткани, да и от частых нервных содроганий. Святой человек, ага. — Они опять… — задушено всхлипывает Чимин, щекоча нос Юнги выбеленными волосами. Юнги ненароком думает, что вместе с волосами он ещё и мозги себе выбелил, но колкости оставляет при себе. У него горе как-никак, хоть и незначительное. Всегда было что-то незначительное, но Пак Чимин личность крайне чувствительная, оттого распускает нюни и из-за мелочей. Как девочка, короче. Пухлая и милая девочка. «Вот сейчас иди к чёрту, Иисус, — думает Юнги, ощущая на себе презрительный эфемерный взгляд откуда-то сверху. — Я не гей». — Да прекрати рыдать и расскажи нормально, ну, — похлопав рыдающего по плечу, Юнги всё же легко отстранил его от себя, запуская руку в карман джинсов: там всегда так предусмотрительно лежал сложенный в несколько слоёв платок специально для Пак Чимина. Привычка. Не очень хорошая. — Впитыватель чужого дерьма пресвятой Мин Юнги тебя внимательно слушает. Протянув кусок ткани в маленькие ладошки с пухлыми пальчиками, Юнги пару секунд наблюдал, как Чимин безумно громко и абсолютно бескультурно высморкался пару раз, ещё пару раз всхлипнул, размазывая сопли по лицу, а после с облегчением выдохнул, потихоньку успокаиваясь. Юнги успокоился тоже. Чужие слёзы он не любит. Мужские хоть иногда и искреннее девчачьих, но всё равно заставляют тушеваться и желать успокоить. Для личины мрачного распиздяя, каким мнил себя Юнги, такие качества не подходят. Не подходят и всё тут. — Эти… эти… — возмущённо задыхается Чимин, пытаясь подобрать слова. — Мудозвоны, — находится Юнги. По-другому и не бывает. Чимин словно боится сквернословить вслух, но в его голове — Юнги уверен точно — всё очень пошло и грязно. Ну, а какие ещё могут быть мысли у таких ангелочков? — Да, — соглашается Чимин, сложив руки на коленях, обтянутых плотной тканью чёрных брюк, собирая капли решимости, чтобы выпалить всё как на духу. — Вот эти, как ты и сказал, сегодня совершили ещё одну гадость. Их мерзкий предводитель, этот бестолковый язвительный Чон Чонгук, подбил своих дружков на замечательную идею. Они и раньше, конечно, отравляли мне жизнь, но сегодня были просто на высоте. Ты когда-нибудь приклеивался к стулу, хён? Юнги хочется заржать в голос и гоготать, как сумасшедший гусь. Приклеился к стулу? Серьёзно? Они в школе, что ли, а не в приличном учебном заведении? И вот с такими вот россказнями, похожими на детский лепет, Чимин и появляется на пороге минова «дома» пару раз в неделю с зарёванной мордой. К стулу. Какая безвкусица. Даже он в школьные годы шутил над одноклассниками более изощрённо, подкладывая сороконожек в ланч, пуская огромных жаб по классу, пряча после физ-ры одежду где-нибудь в комнате охранника… От воспоминаний на губах расплывается мерзкая ухмылочка, тут же гонимая прочь. Мало ли, Чимин испугается и снова ударится в рыдания. Нет-нет, такого Юнги не надо. — Ну, печально, конечно, — картинно разводит руками Юнги, обращая внимание на нижнюю часть Чимина и на повязанную на бёдрах джинсовую куртку. Под ней, на заднице, наверняка огромная такая дырища. — Хочешь, я вставлю этому пиздёнышу по первое число? Скажу, что твой брат. Да и вообще, ты мне уже вроде как родным стал. Чимин отвлёкся от созерцания спинки скамьи перед собой и перевёл взгляд на такого всего из себя вычурного Юнги с ярко-синими волосами, пирсингом и руками, усеянными тату. И вроде как всё это выглядит довольно-таки устрашающе для обычного обывателя, но только то, что этот самый устрашающий парень весьма и весьма дрищеват, да ещё и к тому же карлик, как и сам Чимин, доверия не вызывает. Нет, конечно, Чимин безумно счастлив, что о нём кто-то заботится, но чтобы Юнги вломил Чонгуку… — Хён, этот, как ты там выразился, больше тебя в два раза, — расплывается в горькой улыбке Чимин, скользя взглядом по тощим рукам, поднимаясь вверх, заглядывая в тёмные лисьи глаза с озадаченным выражением. Правда есть правда, чего уж там. — Он скрутит тебя в бараний рог и закинет в баскетбольное кольцо. — Ты это что же, смертный, издеваться надо мной вздумал? — практически неразборчиво шипит Юнги, придвигаясь к Чимину поближе, сверкая опасным прищуром. — На каждое действие найдётся противодействие. Я хоть и дрищ, но на жизнь не жалуюсь. Уж какому-то там Чон Чонгуку смогу пару раз в жбан вдарить, будь уверен. Смотри, сколько силищи в моих руках. Задрав рукав футболки повыше, Юнги, наигранно пыхтя, попытался напрячь мышцы, но напряглась лишь зелёная голова дракона, выбитая на бицепсе. От такой нелепицы и победной ухмылочки на миновом лице Чимин прыснул в кулак, пытаясь сдержать смех, но всё же не выдержал, сложившись пополам. — Ну правда, хён, — тепло ухахатывается Чимин, чуть ли не задыхается, а Юнги и доволен, что смог его успокоить и даже развеселить, — я бы рад принять твою помощь, но боюсь, что после придётся помогать тебе. — Неблагодарный засранец, — пьяненько бубнит Юнги с не скрываемым удовольствием, улыбаясь одними уголками губ. — Я серьёзно предложил. — Я тоже серьёзно, — проржавшись, Чимин утёр слезинку с уголка глаза и тяжко вздохнул, опустив взгляд на завязанные в узел рукава. — Я чего пришёл-то, — задумывается на мгновение, опять поворачиваясь к Юнги и как-то виновато жалобно глядя куда-то в душу. — До тебя ближе, чем до дома. Одолжи джинсы, а. — Ты свою задницу видел? Она в три раза больше моей! — беззлобно восклицает Юнги, красноречиво утыкаясь взглядом в чиминову филейную часть. — Я, конечно, бываю добрым, но мои запасы узких джинсов — святое. Да и знаешь, Пак Чимин, с таким-то седалищем тебе нужно не обтягивающие брюки носить, а что-нибудь попроще. Не удивлюсь, если этот самый Чон-Чон тебя потому и задирает, — многозначительно поиграв бровями, Юнги насладился видом на покрасневшие пухлые щёки. — Извращенец, — горюет Чимин, опрокидывая лицо на ладони. — Ну дай мне какие-нибудь штаны уже, — наигранно всхлипывает, изображая рыдания. Актёр от бога прям. Самый настоящий шантажист. — Может, тебя потом ещё и обратно отвезти? — сдаётся и хмыкает Юнги довольно раздражённо скорее для вида, прожигая паршивого актёришку лисьим проницательным прищуром. — Было бы неплохо, — скромно улыбается Чимин, отлипая от мелких милых ладошек. — На автобусе трястись как-то не ахти. — Ну, смотри, — шепеляво брюзжит Юнги, поднимаясь со скамьи, — ты сам на это подписался. Не жалуйся потом. Либо в воздухе сегодня витает что-то наркоманское и расслабляющее, то ли Юнги слегка не в себе из-за тотального недосыпа и дедлайна, а может быть, на него так влияет источающий тепло Пак Чимин… Юнги не может найти нормального объяснения своим противоестественным поступкам, но ведёт паренька в жутко личную обитель, приветственно отворяя тяжёлую дверь из древесины какого-то там пахучего дуба. Он легко запинывает Чимина внутрь, наплевав на валяющиеся на полу не менее приветственно грязные трусы, а также огромную гору смрадно пахнущего шмотья, лежащую на диване, на котором он любит смотреть сопливенькие дорамы по вечерам. Даже на колом стоящие носки плевать. Подумаешь. С кем не бывает. Дело-то житейское. — Пиздец, — потрясённо шепчет Чимин, зажимая нос рукой, краем глаза выхватывая из-под полуторки что-то смутно напоминающее коробку салфеток и парочку их же рядом в скомканном виде. — Хён, ты охуеть какой отвратительный. — Ты тоже не ангелок, — криво ухмыляется Юнги, слыша мат из пухлых чиминовых губ впервые. — Вон как сквернословишь в доме божьем. Постыдился бы, что ли. — Ой, бл… — осекается на полуслове, закрывая болтливый рот ладонью, — блин. Тебе бы тут дезинфекцию провести не помешало. А это, — Чимин пухлым пальцем указывает на мирно лежащие на полу боксеры, — сдать на биологическое оружие. Я-то думал, у тебя тут чистота и порядок. — Людям не всегда полезно думать, — пожимает плечами Юнги и проходит вперёд, легко запинывая трусы под кровать. — Я, быть может, люблю творческий хаос. — Да ты просто ленивая скотина, хён, — негодует Чимин, усаживая аппетитную задницу на свободный от шмоток островок дивана, — а с виду и не скажешь. — Будешь возмущаться — выпну с дыркой на пердаке и поедешь на автобусе, — приглушённо хрипло раздаётся из огромного платяного шкафа, когда Юнги забирается в него чуть ли не полностью, шаря в поиске подходящих для Чимина брюк. Одни тапки с Микки Маусом торчат. Забавные. Комната Юнги, на самом деле, не настолько отвратительна, как кажется на первый взгляд. Она уютная, хоть и слегка грязная, больше напоминающая тёплое гнездо. Здесь много мягкого тёплых тонов, начиная от кресел-мешков, заканчивая диваном, в котором можно утонуть, а также совсем не враждебная атмосфера, иногда исходящая от самого Юнги. У него на выкрашенных в кремовый цвет стенах — прям как цвет волос Чимина — несколько плакатов с известными рэперами, а на компьютерном столе какая-то аппаратура и маленький кумамон. Такой же кумамон, только намного больше в размерах, обнаруживается в ворохе одеял на кровати с красным постельным бельём. И всё это так сочетается с хозяином, так ему подходит, что улыбка сама на губах расползается и становится как-то легче, что ли. И воздух тут какой-то совершенно другой. Прозрачнее, чище, вкуснее. Тут всё пахнет Мин Юнги. — Можно я как-нибудь приду убраться и с пиццей? — ослепительно белозубо улыбается Чимин, а его глаза снова превращаются в две узкие щёлки, словно он задумал нечто недоброе. — Наверное, — слегка сконфуженно лопочет под нос Юнги, кидая Чимину чёрные джинсы. — Должны подойти. Я их покупал отцу, но он вернул обратно. Сказал, что скинни не его стихия, а сам носил зауженные брюки к костюму. Чимин знал, что отец Юнги умер год назад, поэтому задавать лишних вопросов не стал, поднимаясь и развязывая незатейливое прикрытие для разодранных на заду штанов. Подобное доверие со стороны колючего парня, всегда пытающегося казаться круче, чем он есть, немного грело душу и нагоняло на щёки румянец. Румянец от того, что Юнги пялился прямиком на него, скрестив руки на груди. И придирчиво так пялился, оценивающе, словно решал, взять ли Чимина в агентство Dirty Pants или послать куда подальше. Ну или взять, засадить в тёмный подвал и не давать дебюта, как Ян Хёнсок Чон Джевону. — Может, отвернёшься хотя бы? — смущённо щебечет Чимин, нервно хватаясь за пряжку ремня. — Неловко как-то. — Какие мы нежные, — всплеснув руками, негодует Юнги, всё же разворачиваясь в сторону двери. — Задницу свою великолепную от меня прячешь? Нужна она мне больно. Ловко втиснувшись в джинсы, севшие почти идеально, Чимин вздохнул с долей облегчения и закинул испорченные штаны в рюкзак, накидывая джинсовку на её привычное место — довольно мускулистый торс, обтянутый белой рубашкой. «Торс мускулистый, а характер девчачий. Ещё и вытанцовывает под „Cheer Up“ и „TT“», — ненавязчиво вспоминает Юнги, повернувшись как раз вовремя, устав созерцать стену напротив. — Поехали? — скромно предлагает Чимин, невинно улыбаясь до неприличия пухлыми губами. — Крышей поехали, — бухтит под нос, подходя к Чимину близко-близко, легко прихватывая за локоть и выпроваживая к двери. — Снаружи подожди. Не пойду же я в домашнем. Стянув футболку и отыскав в шкафу практически идентичную, только чуть менее свободную, Юнги добавил к ней клетчатую рубашку, какие никогда в жизни не застёгивал, накинув сверху любимую кожанку. На улице не собачий холод, но Юнги мёрзнуть не любит. Быть может, всё дело в недостатке жира, которого он бы с удовольствием откачал с чиминовой задницы, а может быть, он просто слишком привык сидеть в четырёх стенах, работая на дому. Во всяком случае, дома находиться куда как предпочтительнее, нежели на улице. На улице на него пялятся не то чтобы подозрительно и с отвращением, но чрезмерного внимания Юнги не любит, а его яркая внешность с этим ничерта не помогает. Натянув любимые потрёпанные жизнью конверсы, Юнги взглянул на себя в большое зеркало платяного шкафа, слегка растрепал и так торчащие во все стороны синие волосы, корни которых не мешало подкрасить, и удовлетворённо хмыкнул. Захватив рюкзак с ноутбуком, с тумбочки пачку мятной жвачки и сигарет, а также ключи от машины и дома, он выпорхнул за дверь и красноречиво кивнул слегка смущённому Чимину на выход, закидывая пастилки в рот. Машина Юнги… Скажем, ржавое корыто Юнги, ездящее, не иначе, с помощью какой-то древней и сильной магии, представляло из себя не менее древнейший Pontiac Trans AM, в лучшие годы выступая в роли захватывающего дух элитного авто, а сейчас довольно удручающего скорбного зрелища. Тачка досталась Юнги от отца, поэтому сдавать на металлолом такой-то раритет, которого, наверное, во всей Южной Корее больше и не сыщешь, он не спешил. От прошлого великолепия на облезлой красной краске капота красовался жёлтый горящий феникс, оправдывая название Firebird, да и, собственно, более ничего великолепного в этом ведре с гайками не было. — Оно способно ездить? — ошарашенно вопрошает Чимин, вытаращив глаза, впервые встречаясь лицом к лицу с машиной Юнги. — Как такое возможно? — Святой дух помогает, — язвит Юнги, открывая Чимину скрипящую дверь, а также вид на потрёпанный временем кожаный салон. Довольно уютный, к слову. — Залезай и не выпендривайся. — А она не развалится? — интересуется настороженно, подходя ближе, словно к экспонату в музее. — Усаживай зад и поехали, — хрипло рычит Юнги, закатывая глаза и садясь за руль. — Эта крошка ещё меня переживёт. — Сомневаюсь, — бурчит Чимин, аккуратно влезая в салон, слыша жалобный скрип сиденья под своим весом, а после кряхтяще-пердящий звук мотора и не менее устрашающий выхлоп, спугнувший птичек с деревьев поблизости. До университета Чимина путь довольно близкий, поэтому Юнги не включает магнитолу — вдруг снова сломается — и просто мастерски закуривает, одной рукой расправившись с пачкой и выплюнув потерявшую вкус жвачку в импровизированную давно отвалившуюся от законного места пепельницу. Чимин рядом не в восторге наморщивает нос, бухтит что-то нечленораздельное и пытается опустить стекло, не зная, что его заело ещё лет десять назад. А Юнги… А что Юнги? Юнги раздумывает, как докатился до жизни такой, по блаженному свэгу ведя ржавое корыто одной рукой: то ещё зрелище, жутко напоминающее что-то с просторов далёких Штатов. От корейца в Юнги, наверное, только разрез глаз. Что он имеет на данный момент? Двадцать три года за плечами, маленькую деревянную церковь, разваливающуюся тачку, одного очень надоедливого знакомого и полное отсутствие планов на будущее, как и какого-либо высшего образования. Закончив школу, Юнги успешно завалил экзамены в предложенный отцом университет, хоть глупым совершенно не был, и просто спокойно поплыл против течения, испробовав, кажется, все возможные подработки в мире. И вспоминать смешно то огромное количество работ, с которых он ушёл, устав от слишком противных людей, мерзких разговоров или просто печальных рож таких же потерянных парней, как и он сам. Самые прекрасные моменты в жизни, мать их. И столько этих моментов, самых разных и красочных: вот Мин бросает одному мудаку в лицо картошку фри только что из фритюрницы, вот он заезжает шваброй между глаз ещё одному засранцу, вот он обклеивает объявлениями дом работодателя чуть ли не до самой крыши, чтобы тому неповадно было платить такие копейки, вот он выливает палёный вискарь какому-то амбалу на голову и бежит, схватившись за бок, вот он… Да тысячи этих случаев. И все, если честно, вызывают улыбку на губах, нежели такое типичное для Мин Юнги раздражение. Чем он занимается сейчас? Это более, чем смешно, но он клепает статьи для одного довольно известного мистического сайта. Когда-то давно Юнги, похоже, насмотрелся Сверхъестественного, уверовав во всех сверхъестественных тварей, кроме бога, разумеется, и сейчас это даёт свои плоды. Если бы он сравнивал себя с кем-то из сериала, это были бы те два придурка, охотящиеся на призраков. Он на них, конечно, не охотится, но истории сочиняет красочные и довольно крипотные, после которых можно отстроить несколько кирпичных замков или ещё какую великую китайскую стену. Юнги всегда был хорош в сочинительстве, и то, что он иногда пишет музыку и депрессивный рэп про свою жизнь или как глубоко и пошло засадил бы каждому, косо на него смотрящему, не является чем-то удивительным. Не, ну, нужно же куда-то выливать эмоции, верно? Для таких целей не очень чуткие уши андеграунда подходят как нельзя кстати. Плохо только, что прозвали его там Шугой за… Да хрен его знает за что, честно говоря. Не такой уж он мягкий и бледный. Три кубика рафинада в карамельный латте, да и только. Суровый мужик Мин Юнги совсем не сахарный, а солёный и с привкусом Lucky Strike. Мятная жвачка и килограммы мороженого перед ящиком не в счёт. — Хён, — отвлекает от мыслей мелодичный мягкий голос и лёгкое потряхивание за плечо, — мы почти приехали. Ты слышишь меня вообще? — Слышу, — хрипло отзывается Юнги, сбрасывая давно дотлевший окурок и раздумывая, где бы припарковаться. Раздумывать долго не приходится. Встав прямиком у ворот университета, громогласно проскрипев тормозами и многозначительно пропердев выхлопной трубой на всю округу, Юнги, как то было всегда, снова привлёк к себе слишком много внимания. Студенты, заинтересованные происходящим снаружи, поприлипали к окнам, разинув в удивлении рты, когда из некро-корыта выполз, покашливая, сияющий Пак Чимин. И выполз он из двери, заботливо для него открытой — почти сорванной с петель — весьма и весьма симпатичным парнем, ещё и притянувшим в объятия, о которых Чимин, в общем-то, и не просил, но у Юнги были свои планы, касающиеся того самого «в два раза больше и бесконечно тупее». — От тебя воняет, хён, — выдыхает Чимин куда-то в шею, на самом деле млея от такого неожиданного поворота. Для самого Шуги, в принципе, данный поворот не менее поворотный. Обжиматься с парнем перед его универом никогда не входило в миновы планы на жизнь. — Терпи, неженка. Между прочим, настоящий мужик должен пахнуть потом и машинным маслом, а не цветочками и пастилой, — выхватив сливочный душок около чиминова уха, Юнги и сам наморщился. Девочка в теле сексуального парня, не иначе. — Но от тебя воняет сигаретами и нечищеными зубами, — кривится Чимин, пока наблюдает, как на него через окно третьего этажа глазами в монетки по сто вон в привычной шоковой манере пялится тот самый придурковатый Чон Чонгук, презрительно кривя уголки губ. Мягко отстранив от себя Чимина и смазано чмокнув в пухлую розовую щёку, Юнги развернулся в сторону окон и красноречиво показал средний палец куда-то в неизвестность, зная, что где-то там притаился чиминов обидчик, истекающий слюной ненависти и ревности. Не его, вот и пускай побесится. Только самые настоящие пидоры портят вид на такую охуенную задницу, а в том, что этот самый Чон-Чон голубее неба, Юнги был уверен процентов на двести из ста. — Ну, я зайду ещё, да? — переминаясь с ноги на ногу, промямлил Чимин, впиваясь взглядом в ухмылку на розоватых миновых губах. Парню с такими тонкими чертами лица, который ещё и похож на маленькую вкусную пельмешку, просто противопоказано иметь такие соблазнительные губы. — Прибраться. — Вали уже, — отмахивается Юнги, запустив руку в синюю копну волос, а меж его зубов так притягательно блеснул шарик штанги. — Только запомни, что оливки в пицце я терпеть не могу. Лучезарно щёлочно улыбнувшись, Чимин поплёлся в сторону здания университета, помахивая аппетитной филейной частью, а Юнги обратно на водительское сиденье, захлопывая дверь с подозрительным скрипом. Ехать обратно, на самом деле, не особо хотелось, поэтому Юнги, прикурив очередную сигарету, решил немного прошвырнуться по Каннаму, выпить где-нибудь любимый латте макиато и, быть может, даже поработать. Как-никак дедлайн кусал за задницу, и стоило поскорее разобраться со статьёй про призраков в старой психиатрической лечебнице, иначе можно попрощаться с любимыми вкусняшками, а это ещё хуже, чем чиминова стряпня и помереть. Вывеска такого заманчивого книжного кафе со слегка летально кривым названием Moon Rabbit привлекает внимание сразу же. Небольшое двухэтажное здание в тихой улочке, сокрытой от глаз высоченными офисными зданиями, являющимися для Юнги вычурнее некуда, выглядит привлекательно и тепло, зазывая полками с пока неясным содержимым и уютными красными диванчиками с низкими столиками, виднеющимися из огромных окон. Откуда-то из нутра, предположительно от стойки со всякой снедью, вьётся вызывающий слюну и ураган в животе кофейный душок, на который хочется лететь, как мотылёк на пламя. Оставив «понтиак» на парковке поблизости, спугнув всегда немного неожиданным скрипяще кашляющим появлением каких-то подростков, зажимающихся на заднем сиденье такого привычного для Кореи «хёндая», Юнги подхватил рюкзак с ноутбуком и поплёлся в сторону кафе, уже предвкушая божественный напиток на губах. Ввалившись в «Лунного Кролика», прозвенев маленьким противным звоночком на входе, Юнги решительно захотелось растечься лужицей посреди всего этого великолепия и остаться здесь навсегда. Запах кофе внутри был ещё более аппетитным, а вкупе с ароматом свежего книжного переплёта и чернил нагонял обонятельный оргазм. Потянув носом и чуть не кончив на месте, Юнги прошаркал вглубь зала и выбрал неприметный диванчик напротив стойки. Выхватив глазами что-то за ней сгорбившееся, предположительно работника, скинул рюкзак и поплёлся к книжным полкам проверять содержимое с придирчивостью ресторанного критика. Неплохая подборка книг, вперемешку с манхвой и мангой, оставили у Юнги положительное впечатление. Рассматривая и вертя в руках томик One Piece, он не сразу заметил, что за ним наблюдают. Ощутив на затылке довольно придирчивый взгляд и тёплое дыхание, он быстро развернулся на пятках и чуть не упёрся носом в район чьей-то смуглой массивной шеи, безумно вкусно пахнущей чем-то терпким, по сравнению с которой Шуга и вправду был просто бледной поганкой. Неестественно охнув, как напуганная девица, и выронив из рук томик, тут же легко подхваченный чужими изящными длинными пальцами, Юнги отступил на шаг к шкафу, упёрся в него спиной и поднял взгляд на лицо незнакомца. Когда-нибудь потом, конечно, он пожалеет об этом, но сейчас его глазам открывается нечто такое… Невероятно странное, но вместе с тем жутко прекрасное и точно не от мира сего. Карамельная кожа, отросшие блестящие каштановые волосы оттенка какао без молока, закрывающая густые брови чёлка, томный взгляд выразительных тёмно-карих глаз из-под длинных ресниц, милая родинка на кончике носа, пухловатые, чуть поблёскивающие губы и родинка на нижней, идеальная линия челюсти, три серьги в левом ухе, всё та же жутко манящая прикусить шея с ещё одной родинкой, чёрная футболка, такого же цвета пиджак и бейджик с именем. Ким Тэхён — так было написано на нежно-розоватой бумажке в виде вычурной кроличьей головы.