Not of this world

— У вас тут немного видно, знаете? — медленно скользнув по Юнги заинтересованным взглядом, внезапно чуть хрипло и до дрожи в коленях басисто произнёс работник с тенью улыбки. И если раньше Шуга думал, что кончить от голоса — нечто из разряда фантастики, сейчас он был на грани. На грани между желанием прописать парню хорошего такого профилактического пендаля, чтобы не смел подкрадываться к людям со спины — тем более к таким нервным, — и желанием развести на разговор помногословнее. — Видно что? — всё ещё вжимаясь в стеллаж, чтобы иметь хоть какую-то гарантию остаться на внезапно ватных ногах, а не скатиться на пол под напором — Юнги готов поклясться собственным дорогим сердцу корытом — потемневшего взгляда, прошепелявил он. Прошепелявил понятно только для себя и под нос, но парень явно его услышал и разобрал в голове каждое слово, растянув губы в улыбке ярче и зачем-то опасно придвинувшись ближе. — Вот это, — горячо выдохнув куда-то во взмокший лоб, оставив эфемерный ожог, работник склонился перед Юнги в три погибели и потянул невозможно музыкальные пальцы к джинсам и огромной дыре на правой миновой ляжке, пока тот пребывал в каком-то очень уж приятно-неприятном трансе, борясь с желанием вот прямо сейчас поднять колено и разбить этот чуть большеватый нос с этой обворожительной, мать её за ногу, родинкой. Подобное поползновение в сторону личного пространства Юнги разрешал разве что Чимину, ибо самую малость доверял и не видел в его действиях никакого дурного подтекста, а тут, кажется, не будь вокруг нескольких людей, Шугу вовсе бы завалили на лопатки и с особым садизмом изнасиловали — об этом кричала леденящая нутро нездоровая аура, исходящая откуда-то из округлых, широких плеч. «What the fuck is going on?» — мечется в голове Юнги мысль, как загнанная лошадь, когда прохладные подушечки чужих пальцев внезапно проскальзывают в дырку, легко, совсем невесомо проходятся по бедру, оставляя за собой след из колючих мурашек и дорожку чистейшего пламени, и тянут край миновых боксеров, тут же отпуская и исчезая, словно никакого домогательства и не было. Юнги кажется, что где-то в непосредственной близости составили несколько масляных обогревателей и включили на максимум, желая сварить его заживо. Юнги кажется, это не его щёки пылают румянцем, что — мать вашу! — никак, совершенно никак не вяжется с представлениями о брутальном мужике, на проверку оказавшемся течной сучкой, а он просто немного заболел. Совсем немного, да. Самую малость. И ведь как прекрасно чужая каштановая макушка смотрится на уровне его паха… Кому какое дело до прогрессирующей болезни Юнги, разрастающейся по всему головному мозгу опухолью, посылая в конечности совершенно не те команды, которые бы хотелось? Никому. В общем-то, даже Тэхёну, которого бессовестно поднимают за волосы на уровень минова лица. Бессовестно, грубо, больно, но в этом отчаянном жесте — а он очень отчаянный, ибо в тех самых до преступного узких джинсах сейчас неспокойно — есть что-то изящное и вместе с тем милое, поскольку выражение лица Юнги уж больно забавное: он совершенно неосознанно дует щёки, напоминая маленького дерзкого щеночка, и смотрит очень серьёзно, а где-то в глубине потемневших от злости глаз плещется волнующая туманная дымка. — У вас тут все работники натасканы запускать клиентам руки в штаны? — хрипло рычит Юнги, выплёвывая слова в такое невинное лицо с округлёнными от искреннего удивления глазами со скоростью пулемёта, брызгая слюной направо и налево, так как таких наглых людей в его жизни ещё никогда не было. А если бы и были, наверняка нашли бы последний приют на заднем дворе его церкви. — Я такой единственный, — выдыхает Ким Тэхён очень-очень низко, полушёпотом, хлопая длинными ресницами и, кажется, не находя в своих действиях совершенно ничего противоестественного. Помочь же хотел совершенно безвозмездно, а тут тянут за волосы, да ещё и слюной брызжут. Хотя ради такого карикатурного лица, пожалуй, стоит выходить за рамки: хоть сейчас на страницы юмористической манги, а юмористическую мангу, к слову, Тэхён любил как не в себя. — Не сомневаюсь, — немного стушевавшись и успокоив раздражение, пробурчал Юнги, разжимая хватку и пропуская сквозь пальцы мягкие, шелковистые пряди. И завидно даже самую малость стало, ибо миновы волосы выжжены обесцветкой, высушены синим оттеночным тоником и совершенно непослушные, а тут такое густое великолепие. Даже краем сознания пропустил желание спросить, чем этот самый Ким Тэхён за шевелюрой ухаживает. А ещё Шуга вдруг вспоминает, что когда-то давно, в детстве, верил в пришельцев и даже рисовал круги на кукурузном поле отцовской фермы, надеясь на отклик. Быть может, ему наконец ответили? В самом деле, ибо таких людей абсолютно точно не существует. Таких вот наглых, но вместе с тем бесконечно невинных. А ещё эта ослепительная квадратная улыбка на пол-лица… Как обычный человек может так глупо, но так очаровательно улыбаться? Вот и Юнги ненароком считает, что перед ним, совершенно точно, какая-то уж больно дружелюбная неопознанная форма жизни, нуждающаяся в изучении. Наверное, только лишь поэтому он не срывается с места и не хлопает истерично со всей силы дверью, наблюдая, как этот самый Ким Тэхён беззаботно разворачивается и спокойно шагает за стойку, достав чистенький, сияющий стакан. Наверное, только лишь поэтому он отлепляется от стеллажа, приводит немного сбитое дыхание в норму и направляется в сторону диванчика, не сводя тяжёлого взгляда с работника, колдующего у кофе-машины. Наверное, только лишь поэтому он садится на красный диван, абсолютно неуместно и немного стыдно скрипит кожаной обивкой и достаёт ноутбук, открыв крышку. Наверное, только поэтому он создаёт новый текстовый документ и в каком-то пограничном между сумасшествием и здравым смыслом состоянии называет его «Ким Тэхён: человек или неизвестное науке существо?», совершенно позабыв о статье про призраков. Наверное, только… Да, мать вашу, именно поэтому. И, кажется, ещё из-за резкого сладкого запаха карамели. В самую точку. — За счёт заведения, — низкий тёплый бас пробирается под кожу и забивает лёгкие, мешая Юнги спокойно вздохнуть, когда подле него снова каким-то неведомым образом оказывается высокий Ким Тэхён, улыбаясь всё так же ослепительно и по-странному идиотски. Он ловко ставит на стол стакан с латте макиато, а Юнги, кажется, слишком громко сглатывает. Да и есть с чего, ибо секунду назад этот парень колдовал на рабочем месте, а сейчас смотрит на него из-под свисающей на глаза чёлки, и взгляд у него какой-то до ужаса игривый, а ещё этот кофе… — Как ты узнал? — спрашивает и не узнаёт собственный голос, ибо слишком тихий и без такой привычной для слуха хрипоты. Чистый тон без посторонних шумов. Подобное Юнги, определённо, хотел бы для своего трека. А ещё… — У меня нос к запахам чувствительный, — и вот это. И вот эту вот очаровательную низкую хрипотцу Шуга тоже хочет в свой трек. Он уверен, что покорил бы с ним всю андеграундную сцену и даже какого-нибудь продюсера из YG или SM. — От вас приятно пахнет, а волосы отличный впитыватель запаха. — И что ещё ты чувствуешь? — заинтересованно облокачивается на локти Юнги и пристально смотрит в самую бездну глаз напротив, находя их такими же странными, как и весь обладатель, мысленно отмечая в графе «не от мира сего» улучшенное обоняние и, быть может, экстрасенсорику или даже предвидение. — Ну-у, — задумчиво тянет Тэхён, закатывая глаза к потолку и совершенно бесстыдно подсаживаясь к Юнги, придвигаясь на безопасное расстояние, от которого ему всё равно тошно. Он скрещивает тощие ноги под столом, отчётливо помня нежные пальцы по коже, и неосознанно отсаживается подальше, пока Тэхён тянет носом у виска, наполняя пространство между ними тонким запахом терпкого парфюма. И Шуга вдруг отмечает, что такой запах нравится ему куда больше, чем сливочный Чимин. — Я чувствую краску или оттеночный шампунь: у них всегда чётко выраженные запахи, которые ни с чем не спутаешь. Ещё обычный травяной шампунь и карамельный гель для душа, что несколько странно для подобной натуры, но выдаёт с головой. Мята, крепкие сигареты, древесина и что-то неуловимо сладкое ещё, но точно не ваше. Быть может, вы с кем-то недавно обнимались. Такие запахи обычно любят девушки. Ещё… — Ким Тэхён остановил самозабвенный щебет на секунду, смакуя в голове какую-то мысль, — жвачка не очень хорошо маскирует плохой запах изо рта. Юнги хочется провалиться сквозь землю. Он громко прикладывается ладонью к лицу в отчаянном фейспалме и содрогается от беззвучного смеха. Нет, ну правда, какого хрена? — Почему вас всех так волнует моя ротовая полость?! — взрыкивает Юнги громко, хрипло, отчаянно и резко отпивает из стакана, полоща рот и выдыхая Тэхёну в лицо. — Сейчас лучше? — Сладенько, — это, кажется, неосознанно, но Юнги всё равно смущается от того, как Тэхён медленно скользит розовым кончиком языка по губам, слегка прикусывая нижнюю. И хоть Мин Юнги никогда не был слабаком, хоть считал себя самым настоящим мужиком, причём довольно сильным духом и брутальным, как Хиллер, внизу его живота что-то тревожно сворачивается в колючий клубок. И ведь только сегодня кто-то сообщал Иисусу со всей серьёзностью, что не гей. Правда, какого чёрта? В стройные ряды ЛГБТ Шугу никогда не тянуло, радужные цвета были ему противны, а тут вот… Нет-нет, никаких гейских сект. Он по девушкам. Совершенно точно по девушкам, а здесь лишь затем, чтобы провести исследование. Вопрос, кому и зачем исследование Ким Тэхёна, простого работника кафе, может пригодиться, Шуга рассудку от греха подальше не задаёт, принимая данный аргумент как данность. От мыслей и созерцания чужих влажных губ отвлекает звоночек на двери, оповещающий о новом клиенте. Ким Тэхён легко вспархивает с дивана, полностью руша до странного забавный момент, и уносится в сторону стойки, взмахивая волосами. Юнги вдыхает полной грудью от облегчения, ловит лёгкими терпкий запах и чувствует, что задыхается. Два раза бесцельно открывает и закрывает рот в попытке поймать хоть крупицу воздуха, а после бьёт себя под дых и скулит, как побитая псина, привлекая ещё больше внимания. На него и так пялились с других диванчиков, разглядывая каждую деталь, пересчитывая каждую минову отличительную черту, а теперь ещё за дальним столиком перешёптываются два парня, бросая на него быстрые взгляды. День точно не задался. С самого утра. С самых нечищеных зубов и боксеров, торчащих из огромной дыры на ляжке. И ведь кто бы мог представить, что когда-нибудь его любимые джинсы послужат катализатором между нормальностью и чем-то совсем уж тёмным и дурно пахнущим. Да уж, Мин Юнги, ты точно скатился. Остаток отведённого на просиживание задницы в кафе времени Юнги проводит за ноутбуком. Он пьёт уже третью чашку латте, отмечая, что этот Ким Тэхён, сидящий на кресле за стойкой, держащий в руке карандаш и иногда прожигающий его совсем не враждебным, изучающим взглядом, добавляет в кофе что-то совсем постороннее и явно законом запрещённое. Во-первых, в Юнги просыпается желание работать, какое вообще редко когда выходит из долгой спячки, и он стучит по клавишам с нечеловеческой скоростью, создавая в атмосфере кисло-сладкий привкус хаотичности: кажется, хаос следует за ним по пятам. Во-вторых, он переваривает кучу тематической информации и даже задерживает её в памяти чуть дольше, чем нужно, выискивая где-то в чертогах разума адекватное объяснение своим странным порывам и Ким Тэхёну. Последний, однако, на самом деле мешает работать адски. Юнги чувствителен к чужим взглядам и точно угадывает кто, с какой стороны и с какой целью. И то, что непроницаемые глаза Ким Тэхёна так часто глядели в его сторону, создавало в мыслях кашу, а в документе сущую несуразицу: там, где должно было быть имя хозяина дома, почему-то было имя Ким Тэхёна, там, где нужно было описать эмоции и чувства очевидцев, почему-то оказывалось описание мягкости волос и пальцев… Больно ущипнув себя за ляжку и скинув куртку на спинку дивана, потому что в кафе стало жарко, как на сковородке у дьявола — на самом деле нет, — Юнги закатал рукава рубашки, облокотился о стол, запустил в волосы пальцы, закрыл глаза и глубоко вздохнул, мысленно отсчитав с десяти. Он нормальный. Он абсолютно нормальный. Ну и что, что этот Ким, мать его за ногу, Тэхён очень красивый и загадочный? Ну и что, что его голос задевает самые сокровенные струны души и играет на них какую-то весёленькую попсу, заставляя тихо улыбаться? Ну и что, что его странный характер такой располагающий и притягательный? Правда, ну и что? Для какой-нибудь миловидной девчонки, которой этот Ким Тэхён предназначен, данные факты будут иметь значение, но для Мин Юнги всё это абсолютно неважно и совершенно бесполезно, пусть внутри черепа и бьётся БигБэнговское «wow, fantastic baby». Фатальность во всём её великолепии, ага. Юнги не девочка и уж точно не по мужским задницам, хоть иногда заглядывается на чиминову, а на чиминову, в общем-то, грех не заглядеться. Юнги низенький, хоть и не критично, с агрессивно выкрашенными волосами, дурацким пирсингом в языке, нередко вызывающим шепелявость, со злобным китайским драконом на правой руке и блекворком из лесного пейзажа на левой. У него на правой стороне шеи красивый длинный крест, а на левой цитата из Евангелие на английском, гласящая: «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь». Ему познание, что по вот этой вот отточенной резкой линии челюсти хочется легко пройтись пальцами и любовно обвести пирсингованную мочку, не нужно вовсе. Он любит крепкие сигареты, своё ржавое корыто, мрачный характер, немного Чимина, как возможного друга, и даже этого распятого на кресте Иисуса он тоже любит. И грудь он любит. Упругую, второго, желательно, размера. И тёмные-тёмные глаза в обрамлении длинных ресниц, смотрящие прямиком в него, нравятся ему тоже… Говорят, некоторые встречи предопределены судьбой. Говорят, для каждого человека где-то в этом мире припасена вторая половинка, и когда-нибудь настанет час «Х», меняющий привычное существование вдоль и поперёк. Говорят… А, собственно, какое дело Юнги до того, что говорят другие? Вертел он все эти присказки и сказки. Вертел и во всеуслышание вещал, что никакой судьбы не существует. Человек сам строит свой путь, сам выбирает ту скользкую дорожку, по которой покатится, оступившись на банановой кожуре, сам волен решать, как ему поступить, и кто будет идти с ним рядом. Правда же? Ведь не может же быть, чтобы какой-нибудь там Ким Тэхён был прописан в его сценарии, как второй главный герой? Если так и есть, если где-то там, в небесной канцелярии, которой и не существует вовсе, какой-нибудь извращенец с крысиными глазёнками в очках с толстыми линзами вписал в его «вторые половинки» работника кафе с кривым названием… А что он, собственно, может с этим поделать? Только решить, что абсолютно нормальный и написать наконец расположение дома с призраками вместо адреса Moon Rabbit. А ещё пойти домой, да. Пойти в уютную церковь и снова сообщить Иисусу, что он нихуяшеньки не гей, и пускай там, наверху — если этот верх вообще есть, — подавятся собственными пошлыми мыслишками, запихнув их подальше в глотку. Или в задницу. Кому как больше нравится. Когда Юнги из жуткого атеиста превратился в агностика, он и сам не заметил. У него был просто трудный день. Он встал не с той ноги, натянул на себя не те джинсы, не почистил зубы, выручил, а может быть, и подложил свинью единственному на данный момент близкому знакомому, а ещё его угораздило попасть в это странное место, где работает такой странный Ким Тэхён, провожающий его слегка озадаченным взглядом. Если бы Юнги был романтиком, он сравнил бы его с маленьким слегка лопоухим котёнком, но он не романтик, а парень за стойкой не котёнок. Просто красивый очень. Разрушительно красивый и космически необычный. И, в общем-то, понимает это не только Юнги. Оглядываясь назад, он видит восторженные взгляды, направленные на Тэхёна, и полностью их понимает. Да, вызывает трепет. Да, видеть такое неожиданно. Да, он и сам нередко ловит такие взгляды, поэтому знает доподлинно: Тэхёна всё это бесит жутко. Тэхён столько внимания не хочет, но вынужден улыбаться дежурной ослепительной улыбкой и быть максимально дружелюбным, ведь количество дружелюбия прямо пропорционально количеству чаевых. И сам Юнги, честно говоря, оставил чуть больше, хоть и совсем скоро может остаться на мели. Впрочем, плевать. Впрочем, всякая работа всего лишь работа, оттого и та грустная улыбка на слегка детском лице парня-не-с-этой-планеты расценивается Юнги всего лишь отточенными манерами при общении с клиентами. Маркетинг. Самый настоящий. Всё в этом мире продаётся и покупается. И даже те резко опущенные плечи краем глаза за порогом тоже включаются в перечень услуг. Иначе какое объяснение всему этому вообще можно найти? Юнги решает забить. Вот просто так взять и забить на сегодняшний день. Выбросить из головы вкуснейший латте макиато, тот шарик мятного мороженого и, невзначай, что Тэхён любит такое же. Тот запах, который хочется облечь в физическую форму и обнять всеми конечностями. Мысли, что у запаха есть хозяин, теряются на фоне отречения: отречения от беспокойного покалывания внизу живота и трепещущих ресниц. Всего лишь случайная встреча. Всего лишь осознание, что вокруг не всё серо и уныло. А ещё тепло очень. Тепла Юнги не хватает до дрожи. Он старается идти быстрее, застёгивает кожанку до конца и без звука, одними губами, зачитывает текст, написанный пару дней назад. Текст, где в переплетении строк любовь к оргáну, стоящему в самом углу, к людям, иногда приходящим скорее для того, чтобы проверить Юнги, болезненно к миру и негласным сценариям, а ещё более к одиночеству, сжирающему изнутри. И вроде как слова из какого-то переведённого русского мультика о том, что он был такой лишь из-за отсутствия велосипеда, присутствуют тоже. Велосипеда у Юнги нет, но зато есть старый родной «понтиак». Он сиротливо стоит на парковке, потому что уже черничный вечер, свинцовые тучи над головой, ветер по ногам и слабые отголоски грома и дождя где-то вдалеке. Дождь, впрочем, идёт не только за пару километров отсюда: в мире Юнги всё пасмурно и мокро, как в день отцовских похорон. Скрипящий звук радует слух. Юнги распахивает дверь до упора и не решается залезть в уютный салон: где-то за спиной сбитое дыхание и топот двух ног по бетону парковки. Он не хочет оборачиваться, потому что в висках стучит осознание: если сделать так, как просит ситуация, назад дороги нет. Впрочем, кому какое дело? Мин Юнги мрачный распиздяй, а ещё он сношал эту жизнь во всех позах и знает, что она любит по-собачьи. И даже если всё пойдёт так, как она того захочет, Шуга найдёт нужный угол проникновения и заставит её стонать. Пошло, грязно, но зато можно развернуться. — П… подождите, — за спиной обнаруживается взмыленный Ким Тэхён, дышащий жадно и решительно смотрящий из-под спутанной от испарины чёлки. Юнги на пару секунд замирает, раздумывая, зачем он бежал за ним, внимательно наблюдая за вздымающейся грудью. Есть в этом что-то такое завораживающее. Интересно, а в постели, такой же загнанный, он выглядит настолько же восхитительно? — У тебя ко мне какое-то дело? — собственные мысли Юнги не нравятся. Он встаёт в защитную позу и скрещивает руки на груди, вопрошая самым холодным хриплым тоном. — Со счётом что-то не то? — Нет, со счётом всё в порядке, — сбивчивое дыхание делает и так низкий голос ещё ниже, практически подбивая Юнги на включение записи на диктофоне. Нет, ну серьёзно, это звучит слишком божественно. — Тогда в чём проблема? — скептически подняв бровь, Юнги облокотился о бок машины и порылся в кармане кожанки в поиске пачки сигарет. — Я просто хочу отдать это, — за созерцанием вздымающейся груди и взмокших волос Шуга совершенно не заметил в изящных смуглых пальцах лист А4, свёрнутый пополам. — Что это? — с наигранной брезгливостью приняв из слегка дрожащих пальцев лист, Юнги даже не порывался его развернуть. Может быть, он его выкинет, а может быть, развернёт только дома, но точно не на глазах у этого странного парня, который смотрит куда-то прямиком в душевное озеро и излучает искренность одним лишь взглядом. Разве ж такие люди вообще существуют? В бочке мёда всегда есть ложка дёгтя, да ещё и двойное дно. Люди двуличны, и маски — типичный атрибут. Чего он хочет этим добиться? — Рисунок, — отдышавшись, Тэхён распрямил плечи и шагнул ближе, выхватывая из второй миновой руки пачку Lucky Strike. Юнги даже не удивился подобной наглости, ведь пару часов назад Тэхён совершил поступок намного наглее. Точно так же, как и Юнги, облокотившись на ржавый бок, только чудом не гнущийся под его весом, Тэхён выудил сигарету и достал из кармана джинсов зажигалку, умело прикурив и облегчённо выдохнув облачко сизого дыма, лениво поплывшее по тихой парковке. Шуга не двигался. Просто стоял неподвижно, развернув голову в сторону Тэхёна, и внимательно за ним наблюдал. Наблюдал, как пухловатые губы обхватывают фильтр, как немного слюнявят его и избавляются от дыма, словно от самого сокровенного, как тёмные глаза высматривают в стенах парковки что-то диковинное, не видимое для других, как лёгкий ветер треплет густые волосы и отступает, словно сожалея. Было в этом что-то такое… Второй раз за день объяснения не находятся, а то и третий, если считать утренний инцидент, а если Мин Юнги чего-то не понимает — мир содрогается и трепещет, ибо грядёт страшное. Сейчас Юнги не понимает слишком многое. А самое главное: с какой, чёрт возьми, планеты этот наглый товарищ? А наглый товарищ меж тем продолжает начатое, протянув пачку обратно, больше не цепляя на губы вымученную улыбку:  — Я немного рисую. Иногда. Раньше чаще, а сейчас вдохновения нет и усталость на плечах адская, а тут, знаешь, увидел тебя такого всего несуразного и решил, что самое время взять в руки карандаш. Там правда ничего страшного: всего лишь моё скромное виденье того, как ты должен выглядеть на самом деле. Не выбрасывай и обязательно посмотри, ладно? И, знаешь, не только ты особенный, но и тачка твоя тоже. Вы друг другу подходите: оба потрёпанные и совершенно не такие, как задумано изначально, но безумно привлекательные в своём собственном хаосе. Юнги показалось, что он задохнулся воздухом из-за ещё большей наглости и резкого перехода на «ты». Юнги показалось, что его взяли, пошире открыли рот, засунули руку до самой задницы и ловко вывернули наизнанку. Парень, не знающий о нём ничего, знал больше него самого. Вот так просто. Вот так с пары взглядов, неслучайных прикосновений и запаха у виска. Так просто, но вместе с тем так тяжело, и уверенность в том, что этот прозорливый Ким Тэхён, быть может, отозвался на его неумелые круги на поле, обретает смысл. Абсурдный смысл. И слова его абсурдны. — Не знал, что официанты в свободное время подрабатывают кухонными психологами, — а вот Юнги хлебом не корми, только дай сказать что-нибудь колкое, задеть за живое, разозлить, разлить чан с ненавистью. Весело же. Безумно весело, когда смотрят с презрением и больше не видят всего того дерьма, надёжно спрятанного, чтобы не сломали и даже не поцарапали. — Оставил бы ты эти свои наблюдения для страждущих. Я вроде как подачек не заказывал. — Я не официант, — пропустив все колкости мимо ушей, тепло и совершенно не дежурно улыбнулся Тэхён, выбивая из колеи и засовывая недокуренную сигарету в приоткрытые миновы губы, скользнув пальцем по нижней. — Это моё кафе. И книги все, и манга, и манхва — всё пропитано мной. Ты тоже мной пропитан, а я теперь немного пахну тобой. Приходи ещё. Обязательно. — Обязательно… — едко шептал себе под нос Юнги, мелко дрожа от возмущения, затягиваясь и ощущая вкус чужой слюны на фильтре, наблюдая за удаляющейся с парковки спиной. — Приду, да. Приду и разоблачу тебя, Ким-с-другой-планеты-Тэхён.

***

Гром гремит, земля трясётся… Это Мин Юнги на ржавом корыте несётся, поскрипывая рессорами и гремя подвеской. Старушки около облезлой десятиэтажки на отшибе Каннама зажимают уши, а кто-то даже взывает к Будде, грозя Юнги пальцем. А Юнги… А что Юнги? Юнги норм: он привык, и все эти звуки кажутся ему родными и неотделимыми, точно так же, как запах латте из практически забытого кафе и чужой вкус. Практически — не полностью, поэтому Шуга ударяет по газам и выжимает всю возможную скорость, подскакивая на каждой трещинке. Всё это похоже на аттракцион и радует Юнги безмерно, а во внутреннем кармане кожанки греет свёрнутый в пять слоёв листок. Ещё никто не рисовал его. Ещё никто не лез в его личное пространство так нагло, не считая Чимина. Ещё никто… Чимин. Чимин привлекает внимание сразу. Юнги замечает его за несколько метров и сбрасывает скорость, заезжая на собственную территорию. Места не так чтобы много, но припарковаться есть где, а паркуется Юнги дай боже любому «я успею высунуть», ни разу не совершив ни единой ошибки. Дьявол в деталях, да? Уже привычные звуки ада из-под капота «понтиака» не пугают, как в первый раз. Пак Чимин сидит на двух холодных ступеньках церкви и даже не зажимает уши руками, держа в них шуршащий белый пакет и огромную коробку с пиццей. Юнги ненароком думает, что Чимин ангел, ибо жрать хочется безумно, да и поговорить с кем-то катастрофически. Может, даже излить душу на чиминовой груди… Ни за что в жизни, конечно же. Мин Юнги настоящий сваренный вкрутую мужик — только тёмных очков и стакана с виски не хватает, — потому раскисать и плакаться себе позволить не может. Он сильный. Сильнее всех проблем и даже мировых катаклизмов. Сильнее слов какого-то там Ким Тэхёна. — Долго ждёшь? — полураздражённо спрашивает Юнги, копаясь в кармане в поиске ключей. — Минут пятнадцать, — явно врёт Чимин, улыбаясь типичной младенческой улыбкой. Так и хочется за щёчки потрепать. — И не стыдно тебе врать на пороге божьего дома? — нашарив ключи и отворив резную тяжёлую дверь, Шуга в странном и необъяснимом порыве развернулся к Чимину, словил его озадаченный взгляд и запустил ладонь в нежно-кремового цвета волосы, легко растрепав и без того растрёпанное гнездо. — Шмотки на тебе те же, а значит, что дома ты не был. После пар в магазин и ко мне, а пицца давно остыла. Я ведь прав? — Прав, — и как же очаровательно краснеет этот пухлощёкий гномик, потупив взгляд в пол. Действительно, не удивительно. Грех его не смутить. Наверное, Юнги полностью понимает того мелкого пиздюка, осаждающего чиминовы бастионы. Да, красиво. Алый на смугловатой коже кажется чем-то таинственным. Интересно, а как румянец смотрится на щеках ещё смуглее? — Дома пусто и делать нечего, а у тебя бардак и есть чем руки занять. Я ещё и соджу приволок, как маленький бонус. — Вы, господин Пак, точно потеряли крылья при падении с небес, — хрипло промурлыкал Шуга, стуча шариком штанги о зубы, меж тем вызывая у Чимина новую дозу милейшего смущения. — Мне как раз только выпить для полного счастья не хватает. А ещё дорама. Девчачья и милая. Как вы на это смотрите, господин Пак? — Решительно положительно, — всё так же жутко мелодично, звеняще, как самый красивый в мире маленький колокольчик, пропел Чимин, плавно огибая Юнги и втекая в густой сумрак молельного зала, пахнущего смолой и парафином. Задней дверью Шуга пользовался редко. — Вперёд батьки лезет, вот же засранец мелкий, — беззлобно прошепелявил Юнги под нос, сверкнув хитрющими глазами, и зашёл следом, закрывая за собой дверь. На замок. Лишних посетителей сегодня принимать не хотелось абсолютно. Тычась во все скамьи подряд, как слепые котята, кляня в сердцах отсутствие света и свечи, которые ещё нужно искать и зажигать, как в сраном средневековье, они всё же добрались до миновой комнаты, за пару секунд до этого уткнувшись в потрёпанный временем орга́н. — Ты играешь? — как бы между делом поинтересовался Чимин, скользя пухлыми пальчиками по лакированной поверхности, вычерчивая на лёгкой пыли какие-то символы-чёрточки. — Иногда, — отмахнулся Юнги и поплёлся дальше чуть ли не на ощупь. Вечером выходить в зал он не любил, ибо чёрт ногу сломит, на самом-то деле. Потеряться в небольшом замкнутом пространстве? Божья кара, не иначе. Или энергетическая дыра, если верить абсурдной работе. — Я хотел бы послушать, — прошептал Чимин и, вздрогнув, упёрся в хрупкую спину. Юнги нащупал ручку двери. Ничего не изменилось. Тот же беспорядок, те же трусы под кроватью, тот же ворох одеял, только воздух удивительно вкусный и пахнет мятой, а может быть, Чимину кажется, ибо никакой мяты и окна плотно закрыты. Аномалия, не иначе. Мин щёлкает выключателем, и небольшая, но бесконечно уютная комната утопает в синевато-зелёном свете флуоресцентных ламп. Чимин смотрит на Юнги вопросительно, но тот лишь пожимает плечами и кидает рюкзак с ноутбуком на диван. То же самое делает и Чимин. — Не люблю яркий свет, — поясняет Юнги, вешая куртку в шкаф. — Приглушённый как-то успокаивает, что ли. Кажется, что я где-то в другой вселенной, а не на скучной Земле. Обыденность вызывает тошноту. — Это потому ты такой мрачный, да, хён? — легко смеётся Чимин и падает на незаправленную минову постель, мгновенно утопая в практически неестественной мягкости и чужом головокружительном коктейле из запахов. — А ещё любишь гнездиться. Маленький сурикат Мин Юнги. — Маленький сурикат Мин Юнги и неуклюжий бегемот Пак Чимин. Кто ж в одежде на кровать валится, дурная твоя башка! — хрипло негодует Шуга, хмуро заламывая брови и устрашающе надвигаясь к постели, чтобы стащить невежду за щиколотки и вымыть им пол. На том, собственно, и порешили: на мытье пола, протирании пыли, раскладывании вещей и заталкивании грязных шмоток в корзину для белья по цветам. Юнги показал, где можно нарыть тряпки и моющее, а Чимин ещё долго удивлялся, как хитро устроена его обитель: в комнате была ещё одна дверь, практически незаметная, но вела она в жизненно важную часть дома. В небольшую уютную кухоньку с маленьким обеденным столом и деревянным, явно сделанным самостоятельно кухонным гарнитуром, ещё одну пустующую комнату и санузел совместный попасть можно было только через комнату Юнги. Ещё, конечно, был чёрный ход, но им никто не пользовался, и был он совершенно без надобности. Работа за распитием соджу шла быстро. Чимин ползал по полу в перчатках и выгребал из различных тайников носки и прочий мусор, вспоминать о котором после не хотелось бы, а Юнги наводил порядок на столе, орудуя тряпкой. Воздух понемногу становился ещё чище и дышать было легче, да и смех выходил совсем не натужным и вымученным, а лёгким и совершенно к месту. Если бы Юнги знал, что уборка со знакомым-тире-другом такое увлекательное занятие, припахал бы Чимина раньше, заставив отрабатывать все те часы разговоров рабским трудом. Да-да, Юнги тот ещё негодяй и эксплуататор, и кажется, он нашёл человека, который помоет его прекрасный витраж. Когда с уборкой было покончено, Юнги отправил Чимина в ванную, всучив старенькую растянутую пижаму с кумамоном, а сам принялся копаться в коллекции дисков с дорамами для ночного киносеанса. Его выбор, павший на Человека со звезды, не был чем-то удивительным и необъяснимым. Если Ким Тэхён в его представлении загадочный До Минджун, то он, логично предположить, надменная и слегка глупая Чон Соны, позорящая себя через твиттер. Шуге такой расклад не нравился, ибо глупым он не был, а вот надменности, на самом деле, хоть лопатой греби. Встретились они, конечно, не на лестничной клетке, но то, как Тэхён незаметно подобрался к нему со спины, выдав себя лишь дыханием и испепеляющим взглядом в самую макушку, настораживало и вызывало такие вот забавные мысли. Человек со звезды, да. Самый настоящий пришелец: красивый, варящий замечательный кофе, проницательный и наверняка умеет перемещаться пьяным в чужие постели. От такого скилла Юнги тоже бы не отказался в силу естественных потребностей, удовлетворять которые не с кем, да и хочется чего-то подходящего, а не любви на одну ночь. Прекрасный вид на мокрого Чимина только что из душа можно вносить в список чудес света на законное восьмое место. Разгорячённый, розовенький, как младенец, со стекающей водой с обесцвеченных волос, зачёсываемых пятернёй назад, он представлял из себя какое-то странное зрелище, укалывающее родным теплом в самую грудь. Словно Пак Чимин не был для Юнги совершенно посторонним человеком, а братом родным из далёкой глубинки. Да, абсолютно братские чувства, даже если смущение и румянец. Порча такой почти девственной красоты должна караться законом. И Юнги. — Как там, кстати, наш радужный Чон-Чон? — вернувшись из ванной и наконец почистив зубы, Юнги принялся растирать мокрые волосы, облепившие всё лицо, завалившись на свободный от горы шмотья диван прямиком под крыло разомлевшего от алкоголя и тепла Чимина. — Две пары подряд прожигал меня гневным взглядом, а потом, когда я собирался уходить, остановил и спросил, что за фрик был вместе со мной, — держась обеими руками за зелёную бутылку, как за спасательный круг, чуть слышно бурчал Чимин, устраиваясь у минова бедра поудобнее, ощущая его неестественное тепло, разгоняющее по крови электрический ток. — И что ты сказал? — придвинув к дивану столик с пиццей и ванночкой мятного мороженого, отысканного в холодильнике, Шуга сверкнул лисьим прищуром, ища взглядом пульт от DVD. — Что ты мой парень, — как-то слишком резко выпалил Чимин и приложился к бутылке, шумно глотая соджу, словно апельсиновый сок. Юнги чуть не поперхнулся куском пиццы, жамкнув на play. Собственно, чего ещё он ожидал, обняв и поцеловав Чимина в щёку у всех на глазах? Внешних сходств у них, естественно, никаких, так что представляться братом слегка нелогично, а парнем в самый раз, да. Хотя то, что Чимин сказал об этом настолько обыденно, выбивало из колеи. Неужели он? Конечно, каждый дрочит как хочет, но Юнги не представлял этого ангелочка выстанывающим под каким-нибудь представителем мужского пола. Под Чон Чонгуком, например. Видеть он его, разумеется, не видел, но это «в два раза больше» наводило на некоторые мысли. И защитит, и на руки подхватит. И Юнги на хмельную голову решает, что обязательно поговорит с этим дьявольским пиздюком, ибо в обиду давать маленький комочек тепла и самую малость мягкого жира на щёчках и заднице он не собирается. Гей, натурал — какая к чёрту разница, правда? Чувства одинаковые у всех. И пусть раньше Юнги считал такие отношения неправильными по природе своей, сейчас что-то в его мрачном мире меняет привычные полюса, разбивая на осколки давние принципы. К хорошему это или к плохому — Юнги не знал, а потому оставалось лишь привычно плыть против течения: не как все и в постоянной борьбе за место под солнцем. Или рядом с солнцем. Не суть важна. — Чимин-ни, как ты думаешь, пришельцы существуют? — опрокинув хмельную голову на чужое плечо, Юнги не отрывал взгляда от экрана, на котором разворачивалась история любви неудачницы актрисы и такого холодного человека со звезды. И хоть он знал, что в конце хэппи энд, и пересматривал дораму несколько раз, всё равно переживал. Иногда он не понимал, почему так любил романтические истории, но, быть может, мог объяснить мотивы: нехватка эмоций или чистейший интерес к наблюдению за чужой жизнью, пусть она лишь прописана по сценарию. Как и все прочие. Как и миллиарды других. Есть ли разница? — Ну-у, — задумался Чимин, шмыгая носом и стукаясь виском о минову макушку в попытке устроиться поудобнее и оставить на себе побольше мрачного Мин Юнги, — если существуем мы, вполне вероятен тот факт, что где-то ещё могут существовать и другие. Странно представлять, что в таком огромном космосе мы одиноки и обречены верить слухам, а не собственным глазам. Иногда я думаю, что все вокруг меня с другой планеты, ибо слишком уж странно себя ведут. И Чонгук тоже странный. — Странный, — заплетающимся языком согласился Юнги, запихивая ложку мятного мороженного в рот, пачкая сладкой кашицей покрасневшие от бесцельного жевания губы, на которых всё ещё горело чужое смазанное касание, представляя на месте этого «странного» совсем не того, о ком говорит Чимин. — У него такая улыбка, знаешь, словно прямоугольник, только ослепительная и тёплая, а ещё пахнет от него чем-то удивительным, что пока невозможно идентифицировать, и голос у него такой басистый, а ещё рисует… Договаривать Юнги не стал, услышав тихое сопение над самым ухом: Чимин безмятежно уснул. Крепко и очень сладко, даже не заметив, что его аккуратно уложили на диван и накрыли одним из тёплых миновых одеял, пропахнувших его естественным запахом и немного сигаретами. Чимину, пожалуй, нравился этот запах, как нравился и Юнги, но более всего нравился непоседливый придурок с сильными руками и кроличьей улыбкой. Да, определённо. Вспомнив о рисунке, Юнги подплыл к шкафу, слегка покачиваясь от выпитого, и в кармане кожанки нащупал листок, приятно греющий ладонь в предвкушении. Выключив ящик, он погасил нижний свет в комнате и осторожно вышел в молельный зал, боясь потревожить чужой сон. Он прекрасно ориентируется в пространстве и без проблем доходит до кафедры, подсвеченной тусклым серебряным лунным светом и редкими звёздами сквозь пыль и выхлопы большого города. Юнги заходит на помост, облокачивается на холодное гладкое дерево, вдыхая такой привычный церковный запах где-то в отголосках старых дней, и разворачивает рисунок, пьяно щуря тёмные глаза из-под отросшей чёлки. С листа на него смотрит он сам в каком-то почти анимешном стиле, чем-то напоминающем персонажей Кубо Тайто, но только тонкими невесомыми контурами: совершенно другой и непривычный. У рисованного Юнги волосы чёрные, цвета воронова крыла, намного меньше проколов в ушах и нет тату. Глаза немного добрее и очерченные лёгкой улыбкой, а уголки губ словно навечно застыли в нерешительности и сомнениях. Он одет в костюм цвета «нафантазируй сам» и такую же рубашку с оборками, а в руках у него явно тяжелый пистолет. И выглядит рисованный Юнги так решительно, словно собирается сойти с листа, как Кан Чоль из W. Юнги тяжело вздыхает, прикрывает глаза, откладывает листок и чувствует себя до ужаса странно, сжимая на груди ткань футболки, словно там, под ней, огромная зияющая дыра пустого. Так бы он выглядел, если бы принял отца? Так бы он выглядел, если бы не бунтовал и сжигал за собой один мост за другим? Так бы он выглядел, если бы родился в другое время и в другом месте? Тысячи возможных вопросов, но ответы лишь в книжном кафе с летально кривым названием и странным хозяином, рисующим своих посетителей так, как ему хотелось их видеть. Но… Почему, чёрт возьми, пистолет? Юнги решает спросить об этом завтра и лично. — Не надо на меня так смотреть, Иисус, — снова почувствовав тот укалывающий осуждением взгляд свыше, прошипел Юнги, направляясь в комнату, чтобы завалиться в уютное гнездо и забыться на пару часов до утра. — Я не гей. — «А то как же», — и ему на секунду показалось, что он сумасшедший, слыша вслед прозрачный голос откуда-то извне. Или, быть может, даже от листка, оставленного на холодной поверхности кафедры, словно под сияющим светом софитов.