Какой он-вкус Вашей жизни?

      Бешеный темп сердца и сбивчивое дыхание Осаму дополняла жуткая боль. Нет, причиной жуткой пытки была не та рана в районе запястья, а израненная душа. Внутри всё распирало от досады, и достающей горечи. Постепенно раскрывались старые раны, оставившие много неприятных воспоминаний, которые вряд ли получиться стереть. Осаму было невыносимо мерзко осознавать, что сейчас он похож на невинное и беззащитное существо. Руки Накаджимы, прижавшие к себе пылкое тело, не ослабляли хватку. Из-за того, что Ацуши не соизволил обработать и наложить повязку на свой несчастный порез, чужая одежда впитывала в себя кровь.       Блондину было спокойно. Он был безумно рад, что вовремя смог остановить Дазая, поэтому мысленно ликовал и праздновал победу. Спустя какое-то время непрерывных слёз, Осаму утихомирился. Руки так же дрожали, а Дазай будто пытался скрыть своё оставшееся горе. «Если он создаст для себя иллюзию, то такая ситуация может повториться снова.» — переживал Ацуши, снова и снова думая о том, что произойдёт дальше. Задевать раны — не самая хорошая идея, но светловолосый был уверен, что так будет лучше для Осаму.       — Дазай-сан, вы можете высказаться мне, — ласково проговорил Ацуши, продолжая поглаживать каштановые пряди. — Вы должны поделиться с кем-нибудь, вам станет намного лучше, поверьте.

***

      Когда Акико-сан подкинула Ацуши работу, парень не отказался и стал сразу же работать. После каждого рабочего дня они вместе пили любимый чай блондина и разговаривали на многочисленные темы. Оказывается, женщина имеет медицинское образование. Она рассказала про один случай, который вынудил её сдаться и открыть заведение. Акико постоянно выслушивала Ацуши, когда он делился своим наболевшим прошлым. После таких бесед и вправду становилось легче, что не могло не радовать, поэтому Накаджима был полностью уверен в действенности своего совета.

***

      — Забудь, — холодно отрезал мужчина, следом оттолкнув от себя парня. Не хотелось темноволосому подливать масла в огонь, но он пытался любым способом избежать разговора. — Всё хорошо.       — Может, прекратите издеваться над собой таким способом? Ацуши поддевал темноволосого за больное, будто был знаком с ним не пару считанных дней, а целый год. Он выискивал слабые места, одновременно давя на них, заставляя несчастного обладателя прочувствовать обжигающую обыденную боль. Раскрывал и тревожил то, что давно находилось под твёрдым и стойким запретом. Накаджима видел Дазая насквозь: его негодования и шутки злобной судьбы, отпечаток ступающей по его следу смерти, его злосчастное клеймо, очерняющее душу, не дающее ни единого шанса на искупления. Он находится в вязких лапах прошедших дней и действующих грехов, которые каждый раз затягивают свою жертву в пучину горя и страданий. Осаму позабыл образ солнца, облик радости и счастья.       — Я сам могу решать, что мне делать. Не указывай мне, — особенно грубо прозвучали последние слова. «Я не хочу говорить, Ацуши, пойми.» — крутил эту мысль Дазай, надеясь, что Накаджима услышит его мольбу. Осаму постепенно терял контроль над своей речью, выпаливая обидные и обжигающие фразы.       — Понятно. Значит, для вас я игрушка, да? — с некой обидой ответил светловолосый, став нервно раздирать надоедливый порез, пытаясь заглушить ту боль, которая бушевала в нём. — Вы так были ко мне добры, а теперь даже перешли на грубый тон. Отшиваете, да? — нервно хихикнул Ацуши. Дазай, услышав такие противоречивые слова, прикусил губу, и стал тщательно впиваться в них, оставляя алые пятна. «Нет, ты не прав», — хотел ответить Осаму, но сдерживал себя как мог, ведь если он что-нибудь произнесёт прямо сейчас, то сорвётся с цепи. Сорвётся, как бешеный пёс, жаждущий свободы.       — Мне больно от того, что вы не доверяете мне, Дазай-сан. Вы осознанно теряете себя, но не пытаетесь решить эту загвоздку.       — Ацуши, моя душа прогнила давным давно. Таким как я выделено отдельное место в аду.       — Желаете смерти, но в тоже время избегаете её. Утверждаете, что вы частично мертвы, но продолжаете отчаянно цепляться за любую вещь, которая докажет вашу живость. Где логика в ваших словах?       — Её нет. Повисла немая тишина. Она будто проверяла на прочность, заставляя мрачные и негативные эмоции окутать и без того смутный разум. Накаджиму охватывала пылкая ярость, пытавшаяся заполучить независимость, выставив себя во всей красе. Атмосфера ужасно нагнетала, а одежда, выпачканная в крови, приобрела отвратительный запах, терзающий обоняние. Ладонь левой руки ужасно болела, тем самым влекла на себя долгожданное внимание. Пульсация в районе пореза особым способом сообщала о необходимой медицинской помощи, а частые движения по больному усугубляло положение и нагнетало больше мерзких ощущений.       — Может, хватит?! — Осаму возмущённо и резко дёрнул раненую руку, над которой Ацуши вытворял злостные действия. — Не смей измываться над собой! Ты и так весь в крови!       — Я уже полностью перепачкан в вашей, — опустил голову светловолосый. — Я испачкал вашу одежду, — указал белокурый руками на надетую рубашку и штаны.       — Знаешь, когда я работал в другой организации, то постоянно приходил в таком виде, — не боясь выставить себя в плохом свете, проговорил мужчина. «Значит, вот кем вы были.» — пронеслось в голове у Ацуши. Прошлое, имеющее тьму, кровь и беззаконие. Кем был Осаму до встречи с Ацуши? Что он пережил и попробовал на вкус? Насколько прогнила его душа и тело? Человек, державший в руках оружие и острый клинок, измывающийся над другими. Выбивая из них ужасающие крики боли, давая последний глубокий вздох. Осаму будто был самой смертью, забирающей и правящей чужими жизнями. Он решал их судьбы: по своему же желанию лишая жертву всех мечт и целей, вонзая нож, ломая кости и расстреливая плоть. Сплошная жестокость и полностью прогнившая личность сидела перед Ацуши. Ходячий труп, жаждущий смерти, давно мечтая об упокоении. Не выдерживая нахлынувших мыслей, юноша хватается за свои белые пряди волос, жалобно впиваясь в них, пачкая их в своей же крови. Белокурым правило смятение и голодное любопытство, жаждущее сытой правды.       — Почему вы пытаетесь избежать разговора? — глупый вопрос, но Ацуши всё-таки решился задать его.       — Жутко больно, поэтому и пытаюсь избежать, — резко перейдя с гневного тона на спокойный, подходя ближе к Ацуши, Дазай отводит от светлой копны волос руки. — Давай я обработаю твою рану? Накаджима только одобрительно кивнул. Нагнетающая обстановка теряла свою действенность. Её сменяла дружелюбная и более ласковая. Зверские эмоции пропадали, скрываясь, менялись на более спокойные и менее пылкие. Дазай внимательно наблюдал за Накаджимой, изучая его характер, выслеживая его интересы и стиль жизни. Ацуши может быть и не виновным в какой-нибудь ситуации, но всё равно будет ставить себя в роли отрицательного персонажа. Разрушение его личности происходило из-за того, что впитывали его сердце и душа, находясь год назад в холодном подвале или помещении, пропахшем сыростью и плесенью. Обидное слово хуже всякого злосчастного яда. Оно отравляет сознание, создавая ложные иллюзии. Осаму стало легче от того, что ему удалось избежать ссоры, которая так ловко играла с их выдержкой и терпением. В любой момент она могла вступить в напряжённую беседу и сломать чью-то хрупкую сдержанность. Осаму провёл Ацуши в гостиную, где царил мрак, а сам вернулся в пропитанное мерзким запахом помещение. Холодный свет освещал стены и пол. Низ ванны был немного запачкан. Сейчас уборка никого не волновала, ведь по ту сторону стен был тот, кому нужно оказать некую «медицинскую» помощь и в добавок долю позитивного настроя. Ведь Ацуши без улыбки — не Ацуши. Дазай не мастер озвучивать речи о счастье и добре, поэтому был растоптан собственным чувством досады. Взяв нужные вещи для планируемой задачи, брюнет выскочил из ванны и спокойно направился к Накаджиме. Он радовался, что смог уклониться от злополучных вопросов. Но он будто предчувствовал, что избежать их в полной мере ему не удастся. Дойдя до нужной комнаты, он остановился в дверном проёме, сфокусировав свой взгляд на Ацуши. Накаджима, присев на пол и обхватив своими руками колени, упёрся лбом в них, одновременно прижимаясь к стене. Брюнет сдвинулся с места, включил свет и, оказавшись около парня, спокойно присел рядом, подогнув под себя ноги. Ацуши, окунувшийся с головой в свои мысли, даже не заметил Осаму. Подняв голову и увидев перед собой фигуру, он резко дёрнулся в сторону от испуга. Это было неожиданно. Такая реакция позабавила наблюдателя, заставив отреагировать на такое тихим смешком.       — Ацуши, как твоя рука?       — Болит, — сказал светловолосый, вытянув руку вперёд. Дазай аккуратно взял чужую ладошку в свою руку, начал внимательно осматривать её. С брюнетом постоянно случались подобные ситуации. Их было уже так много, что тот сбился со счёта и даже не заметил, когда такое полноценно вошло в его жизнь, заставив обернуться во вредную привычку. Немного позже темноволосый облегчённо выдохнул и прижал ладонь светловолосого к своему лицу, скрыв лицо за тёмной чёлкой.       — Дазай-сан?       — Рана оказалась не такой уж глубокой, так что тебе достаточно будет периодически перевязывать её. Дазай сразу же принялся за процедуру, тем самым начав выкладывать нужные принадлежности из тёмной коробки. После неприятных первых действий, последующие казались менее болезненными и неприятными. Чужие кончики пальцев оставляли приятные прикосновения на ладони и запястье, вследствие чего на коже пробегалась мелкая дрожь, приносящая удовольствие. Осаму аккуратно, будто боясь навредить своим действием, заматывал руку. Шероховатый бинт тонко ложился на покров, приятно стягивая его.       — У вас ловко выходит.       — Много лет практики дают свои плоды. Рука сразу же перестала приносить неудобства, и настроение юноши приобрело более умиротворённый характер. Проявленная забота грела душу, являясь приятным презентом за все проработанные дни. Она имела сладостный вкус, оставляя на лице тонкую, но искреннюю улыбку, пропитанную особым смыслом. Дазай приподнялся, следом помогая встать Накаджиме. Тот сразу же направился к своему спальному месту, на ходу зевая и путаясь в одеяле. На часах было около трёх часов ночи. Понаблюдав за неуклюжестью своего временного соседа, Дазай взял пример и бухнулся на диван. Время напрягало своей медлительностью, а сон бесследно пропал. Ацуши, припомнив о том, что завтра рабочий день никем не отменялся, сразу же сморщил лицо и недовольно надул щёки. Невыспавшийся, с синяками под глазами и удвоенной неуклюжестью — вот так будет выглядеть Накаджима ранним утром. От такого становилось мерзко, и настроение усугублялось мыслями о предстоящем трудном дне. Осаму давно дрых без задних ног, но постоянно ворочался, будто маленький ребёнок во сне. Ацуши искринне ему завидовал. Небо стало казаться наиболее ясным и прекрасным. Маленькие мерцающие огоньки освещали одинокое полотно, придавая ему живости. На небосводе располагалось неодушевлённое тело, которое было кульминационным в данной композиции: таким ярким и ослепительным. Ацуши, прознав, что ближайшие полчаса его не потянет в сон, незаметно приподнялся и приблизился к окну, вновь рассматривая звёзды, облокотившись руками о подоконник. После белокурый, ухватившись за плед и тщательно укутавшись в него, выскочил на балкон. Перед юношей в тот же момент открылся вид на пустынные улицы и тротуары. Напротив него оказалось здание, не превышающее высоту пятиэтажного дома, которое было выложено из красного кирпича. Первый этаж неизведанной пятиэтажки занимали общественные заведения: рестораны и кафе, закончившие свою деятельность, но готовые вновь открыться, принять проголодавшегося посетителя. Ацуши предполагал, что денег там берут приличное количество, поэтому желание как-нибудь оказаться там пропадало. Ну, и юноша придерживался того, что своя еда вкуснее, чем кем-то приготовленная. По этому поводу он сильно ошибался, так как с готовкой он был в явном разладе, и какая речь могла идти о том, что стряпня, приготовленная своими руками, вкуснее. На улице было так же морозно и свежо. Улицы освещались высокими фонарями, излучающими жёлтый свет. Можно было заметить проходящего человека, и то не в трезвом состоянии, что нисколько не удивляло юношу. Вскоре холод всё-таки достиг его, заставив быстро выскочить с балкона и бухнуться в холодный футон. Когда Ацуши осознал, что его действия были слишком шумны, то огляделся по сторонам и заметил такого же неизменно спящего Дазая. На мужчину падал лунный свет, освещая части его покрова, которые не были укутаны в одеяло: лицо и кисти рук. Накаджима не мог представить, насколько мило этот несчастный суицидник может спать. Руки были снова замотаны в белую ткань, скрывая что-то личное от посторонних глаз. Сам того не заметив, Ацуши провалился в долгожданный сон: такой спокойный и уютный. Ему не снились обыденные кошмары, заставляющие вскакивать каждый раз с протяжным криком и дрожью в руках. Вскоре Накаджима почувствовал мягкий приятный аромат, окутавший его сознание, достаточно одурманивающий, напоминающий свежий сваренный кофе.