Принц Виталик и полконя впридачу

Мазай сверлил тяжелым взором дверь, Виталик закончил полировать ногти и теперь снимал пылинки с одежды, и если судить по его действиям, то он не пропустил ни одного курятника в округе. Изредка бросал осторожные быстрые взгляды на связанного Эйса – тот лежал безучастно, хотя Виталик и понимал, что рыцарь мучительно ищет выход. Правда, найти не может. Недолгое затишье сменилось суетой – балахоны втолкнули внутрь двоих: один явно относился к служителям церкви, второй же – к чиновничьему сословию. Оба знали себе цену, были не против набить ее повыше и никогда не упускали выгоду. – Какое неотложное дело, сын мой, заставило посягать тебя на покой занятых людей? – спросил одетый в потертую рясу верзила. Если встретиться с ним на узенькой дорожке в темном углу, то защиты пришлось бы просить не у него, а от него. У второго была настолько постная физиономия, что его хотелось уличить во всех прегрешениях сразу и без доказательств. – Дело срочное, святой отец. Не терпящее отлагательств и хорошо оплачиваемое. – Что ж, завещал нам господь трудиться, не покладая рук своих, – сменил гнев на милость отец Алоизий. – Слушаем тебя. – Развод. – Церковь противится разрыву священного союза… – Мазай бросил на стол кошель, и Алоизий поправился: – Но поощряет, когда заблудшие души осознают ошибки, и помогает исправить сие. Где те двое, что решили расторгнуть узы, связывающие их? – Монашествующий брат разглядывал разгром, учиненный сэром Бухим и балахонами Мазая, но нигде особы женского пола не узрел. – Эти. – Эти? А, вот тот – переодетая девица? – Нет. Оба мужчины. Алоизий и второй пришедший переглянулись. – И между ними был заключен брачный союз? – Был! – зло бросил Мазай. Он совершенно не учел, что местные порядки сильно отличаются от гильденбрехтских. – А сейчас надо сделать так, чтобы его не стало! – Мужеложество – тяжкий грех, – произнес священнослужитель, опираясь на свой посох. Таскал его при себе Алоизий отнюдь не из-за слабости или хвори – в умелых руках посох превращался в грозное оружие. – И преступников ждет страшное наказание. Сначала здесь, а потом и, – он стукнул по полу, – там. Ситуация зашла в тупик: Виталик прекрасно знал, с какими трудностями столкнутся жаждущие развода, когда предлагал осуществить процедуру Эйсу, а сейчас любовался на недоумение дядюшки. – Отец Алоизий, у вас нет доказательств, что сей грех был совершен этими молодыми людьми, – чиновник учуял возможную потерю выгоды из-за некстати накатившей набожности своего “коллеги” и решил, что пора вмешаться. – А раз нет доказательства, то нет и греха. Нет греха, нет наказания, а значит, ваш праведный гнев обрушился не на те головы. – Но раз нет греха, то и брака тоже нет. А раз нет брака, то нет и развода. Что мы тут делаем? – Мне нужен их развод! – рявкнул окончательно потерявший терпение Мазай. – Так, значит, был грех? – азартно подскочил Алоизий. Его спутник кротко вздохнул, Мазай разнес в щепки стол ударом кулака. – Свидетели греха есть? – спросил чинуша. – Поблизости нет, – соизволил влезть Виталик. – Но при желании можно прогуляться: неделька-другая – и они точно отыщутся. – Значит, нужно их поженить. Тогда точно не отвертятся. – И после этого мы обоих в руки святейшей инквизиции – такой грех стоит много золотых. – Алоизий радостно потер ладони. – Только одного, – отрезал Мазай. – Второго забираю я. Сам его покараю. – Виталик закатил глаза – он не питал иллюзий насчет фантазий родственника. – Как это? Нам нужно сдать обоих преступников – он же не сам с собой мужеложил. – Возьмите кого-нибудь вместо. Трактирщика. – Так его на трактирщике женить? – обалдел чиновник. – А разводить кого? Мазай зарычал, и трактир лишился еще одного предмета мебели. Сколько бы почти постоянный правитель Гильденбрехта ни обещал за ценные сведения о своем племяннике, сумма явно не покрывала причиненный ущерб. Трактирщик тихо скулил на одной ноте в углу, Эйс периодически дергался, Виталик, покончив с воображаемым мусором на одежде, завязывал и развязывал бантики из тесемок своего плаща – все при деле. – Последний раз спрашиваю: будете разводить этих двоих? – Мазай угрожающе вытянулся, давая понять, что с ним шутки плохи. – Да! Нет! – одновременно выкрикнули Алоизий и оставшийся безымянным чиновник. И до Мазая хоть и с опозданием, но дошло – тут он каши не сварит. И рагу не сготовит, и мясо не пожарит. Монах с чиновником переругивались вполголоса, а Мазай скрипел зубами. Вдруг он замер и еще раз внимательно посмотрел на Виталика. Мрачно ухмыльнулся и с грохотом поднялся. – Мы уходим! – громогласно он объявил о своем решении, но не тут-то было – отец Алоизий понял, что может остаться без золотых, и перехватил посох поудобней. Короткого кивка балахонам оказалось достаточно, чтобы гурьбой броситься на нового противника. И снова гильденбрехтская армия понесла потери, но одержала победу – чиновник, в пылу сражения попытавшийся скрыться, огреб по голове и был отброшен в сторонку. Трактирщика связали на всякий случай, оглушенного отца Алоизия спеленали так же тщательно, как и Эспайра. Видимо, тяга к окукливанию – национальная черта жителей Гильденбрехта. – Забираем обоих – и на корабль! Халупу – сжечь! Рыцарь уже не удивлялся желанию Виталика сбежать от дядюшки подальше – странно, как вообще умудрился это сделать. Принц шел сам, след в след за дядей, Эйспайра утолкали в какой-то мешок и тащили как картошку. Но пеший путь был недолог – рыцарь услышал знакомое ржание и безапелляционное заявление принца, что кони отправляются с ними. Видимо, у Мазая не нашлось аргументов против, и процессия увеличилась на полтора коня. Скоро рыцаря затрясло – подковы коней стучали по мощеной булыжниками дороге, а еще через какое-то время морской воздух проник даже в плен мешковины. Скрип уключин и мачт, шум разбивающихся о берег и борта волн, недовольное ржание Брута, который не был в настроении совершать морские променады, все это говорило о том, что они в порту и предстоит неблизкий путь. Виталик как-то говорил, что на его родину можно добраться и по суше, и по морю – зависит исключительно от времени и желания; у Эйса особого желания не было – особенно в связанном состоянии в компании вонючей рыбы и мешком на голове. Надеяться, что Виталика посадят сюда же – было глупо, очень глупо, но Эйс надеялся. Откуда-то сверху раздавались непонятные команды, чувствовалась, что на палубах царит суета. От крена рыцарь докатился до стены, ощутимо ударившись: посудина, какой бы они ни была, поворачивала навстречу неведомому. Виталик не появлялся, вместо этого прибыли балахоны. Они развязали путы и оставили похлебку. Внезапная забота о пленнике не умиляла, а настораживала. Есть, кстати, не хотелось – качка делала свое черное дело, окрашивая лицо рыцаря в бледно-зеленый. Он, конечно, не видал, но ощущал полностью. Завтрак периодически напоминал о себе, подкатывая к горлу, и Эйс многократно проклял съеденный кусок хлеба с окороком – об обеде даже думать не хотел. Иногда становилось чуть легче, и рыцарь размышлял, что перемкнуло в бедовой голове Мазая, зачем потащил в далекие края? Нет, понятно, конечно, что раз прикончить не удалось, то появился какой-то альтернативный план, но в чем заключался и чем грозит? Терпение – не та добродетель, которой мог бы похвастаться Эйс, но и выбора не было. Можно попробовать выбраться наружу, но тошнота подступала так же стремительно, как и отступала, и рыцарь снова становился беспомощней новорожденного котенка. Свет не проникал в эту каморку – время остановилось и снова потекло, лишь когда качка стала значительно меньше, а крики гораздо громче. Робкая мысль, что путешествие закончилось, посетила многострадальную голову рыцаря, а вскоре и дверь в его хоромы открылась. Он не смог даже оказать приличествующее случаю сопротивление, бессильно упав в объятия балахонов. – У-у-у, что-то ты, Эйс, совсем не айс, – поприветствовал его Виталик. Насколько мог разглядеть рыцарь слезящимися от солнца и слабости глазами, его высочеству морское путешествие пошло только на пользу – локоны развевал легкий ветерок, здоровый румянец оттенял синеву глаз. Красавец. Особенно на фоне бледно-зеленого Эйса. – М-м-м, – обрадованно протянул Эспайр, но дальнейшую радость встречи прервали балахоны – они отряхнули Эйса, кто-то полез с щетками и расческами – Виталик усмехнулся. Мешок на голову не надевали, более того, после швартовки рыцарю подвели Брута – тот явно чувствовал себя лучше – и даже попытались помочь забраться в седло. Качнувшись, Эйс удержался. В порту вместо обычной торговой суеты царила торжественность – некоторое количество богато разодетых, большее – одетых поскромнее, несметное – во что придется. Если бы Эйс был в полном здравии, он бы, конечно, увидел и красоту дворцовых башен, возвышавшихся вдали, и незнакомые диковинные растения, увешанные яркими плодами, и необычный покрой платья, но все это пока ускользало от слезящихся глаз. И сейчас его больше волновало, почему балахоны оказывают ему почести и едет он в шеренге справа от Мазая, который скупо улыбался налево и направо. Виталик мог, наверное, прояснить ситуацию, но принц ехал по другую сторону от дядюшки и помочь не мог. Кавалькада взяла с места в галоп, когда покинули порт – Эйса и Виталика даже не сторожили, но попытка побега была равна самоубийству. Путь закончился во дворе величественного замка, где к Мазаю, Виталику и Эспайру подлетело огромное количество прислужников. В царившей суматохе Эйс даже не понял, как настойчиво, хотя и очень почтительно, его препроводили в роскошные апартаменты и оставили в одиночестве.