Salty Kisses

    Грех…     Грех — это самое могущественное слово в любом языке. Более могущественное, чем слова ненависть, любовь и Бог вместе взятые. Грех — это что-то, что нельзя простить. Это нечто большее, чем простые промахи людей, которые берут начало из крайнего зла. Грехи очень-очень могущественны.     Грехом может быть что угодно: как простое поедание мяса в пятницу, так и что-то похардкорнее, как убийство или изнасилование, и самое худшее — гомосексуальность. Мел Гибсон говорит, что быть педиком — это злейшее преступление в глазах Бога, которое только можно совершить. Лучше быть обнаруженным с мёртвой девчонкой, чем с живым парнем, так он сказал? Ну, ни того, ни другого у меня не было, но я в каком-то смысле хотел бы быть тем трупом.     Мне пришлось принять тот факт, что я грешник. Даже больше, я сам воплощение греха. Я больше, чем просто пидор. Я злобный, мерзкий, переполненный исключительной ненавистью к себе и ко всему живому.     Я Эрик Картман.

*I can't escape this hell… So many times I've tried, But I'm still caged inside… Somebody get me through this nightmare I can't control myself! Somebody wake me from this nightmare I can't escape this hell! So what if you can see, the dark inside of me? You'll never change the animal I have become! Help me believe, it's not the real me… Somebody tame this animal I have become…

    Говорят, страдание любит компанию…     Если это так, то я сорвал просто ёбанный джекпот, потому что у меня есть четыре любящих страдания приятеля, которые всегда с радостью готовы рассказать мне, какой прекрасной жизнь не является, и напомнить о моей никчёмности с тем же рвением, как и о своей собственной.     Ах, дружба.     Прошло три недели с тех пор, как я начал зависать с готами, и я понял, что, пока мои новые друзья не лезут мне в душу и упиваются ненавистью к себе, я идеально вписываюсь в их компанию. Всё время они только сидят рядом, напиваются и ширяются, курят и читают стихи, но мне как-то всё равно. Я не пью и не употребляю дурь, не курю, но я пишу стихи… Тетради в мгновение ока переполняются моей депрессией.     Флиппи всегда тихий, даже когда напивается. Он вообще почти ничего говорит, только иногда вставляет свои три копейки, привычно смахивая чёлку. Но его слова всегда подобраны в точку и осторожно. Он хочет, чтобы каждое из них жалило с силой тысячи иголок.     Блэр куда болтливее, чем Флиппи. Как правило в комнате звучит только его высокий, женоподобный голос. И у него есть привычка дымить, когда он говорит, и обычно это нытьё по поводу развода его родителей или других несущественных на вид проблем. Он просто королева драмы. У Блэра есть невероятный талант из обычной занозы создавать трагедию в стиле одиннадцатого сентября.     Салем вообще из другой оперы.     По-моему, он отчасти немой. Редко говорит, но все его слова наполнены таким отвращением, что у меня сердце пропускает удар всякий раз, когда я слышу его надломленный голос.     Он часто режет себя. Когда он впервые снял футболку, я просто завис. Всё его тощее, костлявое тело было в бинтах. Он обвязал их вокруг живота и запястий, и свежая кровь сочилась сквозь повязки. Вся остальная обнажённая кожа была покрыта ранками и шрамами. Темноволосый пацан выглядел как труп, который только ушёл со вскрытия.     Он режет себя и перед нами. Ему плевать.     Салем вытаскивал свой складной нож из кармана, которых на его чёрных готичных штанах много, и открывал его. Прижимал острое лезвие к изувеченной коже и вёл им вдоль. Я не мог оторвать глаз, когда начинала проступать кровь по мере движения ножа. Она была словно кипящий котёл, в котором варилась его ненависть. И каждый раз после этого он выглядел таким умиротворённым, что мне интересно, настолько ли это доставляет, насколько он это демонстрирует…     Он обвязывает порезы длинными тонкими бинтами, как у мастеров боевых искусств. Бинты на нём всегда испачканы кровью. Он всегда занимается своими делами, не говоря ни слова. И стоны от боли никогда не вырываются сквозь его тонкие, белые губы.     Генриетта наш лидер. Она по-своему харизматична. Сказать, что она постоянно держит контроль, значит ничего не сказать. Генриетта доминирует над готами как королева, направляя каждое наше движение. Каждое её слово — закон, и я не собираюсь спорить с этим, ведь она может просто выставить меня на улицу.     Я ей нравлюсь, надо быть конченным кретином, чтобы не заметить этого. Я постоянно чувствую на себе взгляд её лиловых глаз, изучающий меня, почти физически ощутимый. Я стараюсь игнорировать это, но не хочу разводить ссору, если так сильно нравлюсь нашему лидеру.     Не похоже, что остальным готам есть особое дело до того, что я у неё в любимчиках. Намного проще быть с Генриеттой, чем идти против неё. Это факт, и я уверен, остальные тоже знают об этом.     Большую часть времени мы проводим в её комнате. Это как бы убежище для готов. Пол в комнате выстлан мягким ковром сливового цвета, а стены выкрашены в пугающе-чёрный. На них кое-как приклеены плакаты с разными группами, некоторые с подпалинами на месте глаз музыкантов.     Пол заставлен свечами, большинство из них обычно зажжены, и все без исключения заливают ковёр воском. Стеклянная пепельница на полу переполнена окурками. Книги хаотично разбросаны по комнате, а тяжёлые аметистовые шторы всегда закрыты, погружая комнату в непроглядную темноту.     Кровать у Генриетты большая и вычурная. Изголовье украшено литыми железными розами в окружении металлических пик. На них нанизаны головы игрушечных животных. Их лица застыли с выражением предельной злобы, сшитые навсегда. У неё есть огромное кресло-скелет, стоящее посреди комнаты, словно трон. Она всегда сидит в нём, наблюдая за нами, будто мы её слуги, выказывая превосходство над своими подданными, и это выходит за рамки моего понимания.     — Эрик, — хриплый голос Генриетты привлёк моё внимание. Она улыбнулась. Такая редкость, доступная лишь мне. Улыбка у неё жёсткая, но красивая. Преисполненная самоуверенности и злобы. Она требует к себе должного уважения.     — Мм?     — Я хочу услышать один из твоих стихов, — сказала она. Я замер. Не хочу ничего читать, но понимаю, что отказывать — не вариант. Я расстегнул застёжки на рюкзаке в виде черепов и достал блокнот. Раскрыл его и пролистал серые страницы в поисках стиха, который собирался обнародовать. Я выбрал тот, что про Кайла. На самом деле, все мои стихи, так или иначе, про Кайла…

Одиночество – это болезнь, Оно пожирает меня изнутри, Моё сердце кровоточит чёрным Я совсем одинок, как ни крути Если я скажу, что люблю тебя, Меня к сердцу прижмёшь? Если я скажу, что нуждаюсь в тебе, Обещаешь, что не уйдёшь? Одиночество разъедает мне душу, Я совсем одинок, никому не нужен Ты бросил меня одного в cтуже, Я люблю тебя, ненавижу тебя Прочь из моей головы!

    Я выдохнул и поднял взгляд на готов. Генриетта одобрительно улыбалась, её тёмные глаза переливались на свету. На секунду я почувствовал лёгкую гордость за её реакцию, но недостаточно, чтобы она превысила уровень моей готичности.     — Глубокомысленно, чувак, — прошептал Флиппи. Его хриплый голос выразил похвалу, но тон всё равно оставался монотонным и скучающим. Я посмотрел в его безжизненные голубые глаза и сглотнул. Голову даю на отсечение, он знает, кому предназначен этот стих.     — Да, глубокомысленно…     На мгновение Генриетта замолчала. Она безмолвно сидела, поджав чёрные губы. Серые клубы дыма от сигареты в левой руке кружили вокруг её головы, как серебряный нимб. Она осмотрела меня и, не отрывая взгляда, произнесла:     — Я хочу косяк.     Блэр кивнул и нагнулся к своему рюкзаку, доставая небольшую пластиковую коробку с чем-то на вид как зелёная трава, и маленькими ровными кусочками бумаги.     Он опустился коленями на сливовый ковёр и насыпал немного марихуаны на листок. Тошнотворный приторный аромат распространился по комнате сразу после открытия коробки. Сердце ухнуло в желудок, заполошно стучась. Я ненавижу этот запах. Запах, который доносится из комнаты мамы, когда к ней приходят её особые друзья.     Мелькнул пирсингованный язык Блэра, гвоздик на мгновение отразил луч света, когда он лизнул кончик бумаги и завернул его. Зажёг, прислонив к концу своей сигареты, и передал Генриетте для первой затяжки. Она делала её долго и медленно, вдыхая дым и смакуя вкус марихуаны. Мне резко стало плохо. Я ненавижу этот запах больше всего на свете. Слащавый запах с примесью похоти. Запах моей мамы.     Моя мама…     Как только дым от марихуаны разнёсся по комнате, я закрыл глаза и позволил себе провалиться в прострацию. Я не один такой, кто отказался присоединиться. Флиппи предпочёл пить из маленькой чёрной бутылки, которую он достал из рюкзака, а Салем выбрал свой нож и сладкую струю крови.     Мысли кружились вокруг моей матери, от чего внутри всё сжалось. Подходит ли вообще это слово женщине, как она? Мама… Они должны заботиться, лелеять и воспитывать. Ну, она заботится о своей следующей дозе, фальшиво добрая и воспитывает свою сексуальную зависимость. Это по-матерински?     Думаю, я годами использовал её безответственность, чтобы получить от неё то, что хочу: игрушки, еду, видеоигры. Не имеет значения что, она всегда давала мне всё. Я всеми силами пытался заполнить зияющую дыру в своей жизни, в которой должна была быть материнская любовь. Со временем я просто забил и вот, это я, сижу в комнате с тремя упоротыми готами и мелким пацаном, который режет себя для развлечения.     Я так и просидел у Генриетты до самого грёбанного утра.

***

    Когда я вернулся домой, от меня за километр несло марихуаной.     Я направился в ванную и принял душ. После того, как вышел и вытерся, я поднял стульчак на унитазе и опустился на голые колени перед своим керамическим спасителем. Просунул палец в горло так глубоко, как мог, пока не подавился и не закашлялся, а жёлчь не пошла через глотку. Я выблевал в унитаз и на секунду уставился в мутную жижу. Сегодня она жёлтая, с коричневыми вкраплениями.     Я ещё несколько раз сплюнул в унитаз, а затем смыл свою ежедневную депрессию, отчаянно надеясь, что это решит все мои проблемы.     Я тщательно полоскал рот Листерином, когда услышал, что входная дверь открылась. Сплюнул зелёную жгучую жидкость и спустился вниз по лестнице, находя маму развалившейся по дивану со спутанным клоком волос на лице. В руке у неё была зажата открытая бутылка водки.     Она оставила дверь нараспашку, и я тихо прикрыл её, стараясь не хлопать. Не хочу её разбудить.     Я нахмурился, глядя на ссутулившуюся фигуру матери. От неё несло спиртным и той же мерзкой дрянью, запах которой я только что исправно отдраивал от своей кожи. Она была одета в блузку, которая больше похожа на чёрный лифчик, и при ближайшем рассмотрении оказалось, что это и правда лифчик. Длинные долгие цепочки болтались между её практически оголённых сисек. Чёрно-фиолетовая клетчатая юбка задралась к поясу. На ботинках были разводы от блевотины.     Я вздохнул. Нужно помочь ей добраться до кровати. Несильно потряс маму за плечо, и она открыла глаза, расфокусировано озираясь. Её взгляд устремился куда-то мне за спину, а губы изогнулись в кривоватой улыбке.     — Привет, прсёночек, — невнятно произнесла она, неловко приподнимаясь и слегка заваливаясь назад. — Где ты был, слденький? — спросила, растираясь глаза и размазывая тушь по щекам.     — Зависал дома у друга, — я ответил, прекрасно зная, что она забудет об этом уже через пару секунд. Зная, что к утру всё, что я сказал, выветрится из её головы. Зная, что утром она снова будет выглядеть безупречно и делать вид, что не она прошлой ночью заливалась наркотой и переспала с толпой мужиков. Зная, что утром всё снова будет как обычно…     — Да? К-как здорово,— она улыбнулась, вновь смотря куда-то в сторону. Откинулась назад и добила остатки водки, плескавшиеся на дне стеклянной бутылки. В свете комнаты прозрачная жидкость выглядела как моча. Она пила мочу. Я сморщился и тряхнул головой, пытаясь сменить картинку в голове.     — Помжешь мамчке подняться по лстнице? — невинно спросила она. Словно маленький ребёнок, выпрашивающий печенье.     — Конечно, пойдём, мам. Я помогу тебе, — я обхватил ладонью её руку в неловкой попытке помочь слезть с дивана. Она была настолько под градусом, что не могла даже просто стоять ровно. Внезапно она посмотрела на меня так, будто я на её глазах зарезал щенка и замахнулся на неё.     — Какого хрена, по-твоему, ты творишь? — она яростно посмотрела на меня, её потускневшие глаза метали молнии под сведёнными хмуро бровями. Я открыл было рот, чтобы сказать, что помогаю ей, как она и просила, но она не дала мне и слова вставить. — Я знаю, что ты делаешь, бльной маленький уёбок! Ты хчешь трахнуть ммамочу! — она завопила, быстро вскакивая на ноги. Я попятился назад, пытаясь объяснить ей, что она ошибается. Что я просто пытался помочь ей дойти до кровати, но она не слушала.     — Мам, прошу…     — Заткнись! — заорала она во всю глотку. Я вздрогнул, съёживаясь под её взглядом. Она держала пустую бутылку водки в руке, как нож, стискивая горлышко побелевшими пальцами. Последние капли этой мочи потекли по её руке. — Ты маленький пиздёныш! — завизжала мама, срывая голос. — Ты птаешься залезть ко мне в трусы и дмаешь, чт знаешь меня?! Думаешь, чт я такая ёбанная шлюха, что не могу сама пдняться по лстнице?! — её невнятный бред не имел никакого смысла, а изо рта летела слюна, распыляя её гнев на меня. Она топила меня в своей ненависти, капая слюной на лицо.     Невольно я расплакался. Всеохватывающее чувство страха и отвращения захватило меня. Я ненавижу эту женщину больше всего на свете. Слёзы скапливались в уголках глаз и текли вниз, переливаясь на свету доказательством моей слабости. Даже в своём невменяемом состоянии она заметила это.     — Ты плачешь! — закричала она, разрывая глотку смехом мне прямо в лицо, я учуял запах спермы и травки. От этой вони и без того влажные глаза наполнились слезами. Впрочем, её сиюминутный смех иссяк так же быстро, как и начался, уступая место гневу. — Ты слабак, маленький педик! — на секунду сердце пропустило удар, но затем я понял, что она никак не может знать, что я гей. Она просто разбрасывалась оскорблениями, потому что была, блять, не в себе. Она швырнула бутылку водки в меня, и, слава Богу, не иначе, я успел отбежать, прежде чем она врезалась в стену. Я взбежал по лестнице вверх, слыша её ор. — Беги, педик, беги!     Я вломился в ванную, к своему дорогому спасению.

**If weakness is a wound that no one wants to speak of Then cool is just how far we have to fall And I am not immune; I only wanna be loved But I feel safe behind the firewall Can I lose my need to impress? If you want the truth, I need to confess… I'm not alright, I'm broken inside, broken inside… And all I go through, it leads me to you It leads me to you…

    Следующим утром, когда уже был готов идти в школу, я поймал своё отражение в зеркале, выходя из комнаты. Я похудел. Мои чёрные готичные штаны уже свисают бёдрах, а в пальто я практически тону, но я не вижу особой разницы. Весы показывают, что я потерял свыше девяти килограммов, но не важно, что говорят весы, потому что я всё ещё выгляжу жирным. Горы жира выглядывают из-под чёлки в зеркале. Отвратительно.     В школе я стоял один возле своего шкафчика, набирая книги в руки. Обычно Генриетта и остальные готы ждут, пока я возьму учебники, чтобы после пойти покурить за школой, но сегодня никого из них нет.     Генриетта иногда пропускает школу, чтобы пойти на полуденные чтения стихов в «Benny» и упороться с Блэром. Я не в восторге от наркотиков, так что обычно они меня не зовут. Флиппи редко когда ширяется, но всё же ходит с ними практически всегда. Но я-то знаю, что сегодня он крайне занят, отсыпаясь после бутылки скотча, которую уговорил прошлой ночью. И что насчёт Салема, так он в средней школе. Но мне как-то параллельно, что он не может пропускать уроки, как делал раньше. Грёбанный фрик.     Я захлопнул шкафчик и повернулся, сталкиваясь нос к носу с Кайлом Брофловски.     Сердце перестало биться. Я чувствовал его дыхание на своей коже, от него пахло мятой и сахаром. Я почувствовал, как член неприятно напрягся в мешковатых штанах. Я был так близко, слишком близко к…     — Картман, — я очнулся и сделал большой шаг назад, меняя выражение похоти на напускную злобу. И это было весьма трудно, потому что он был одет в очень сексуальную синюю футболку, которая облегала кубики на его прессе, и пару рваных джинсов, обтягивающих его тугую задницу. Он выглядел абсолютно восхитительно. Я едва не закапал слюной на пол.     — Какого хуя тебе надо, еврей? — прорычал я, но он и бровью не повёл. Он пришёл не ради очередной ссоры. Очевидно, он пришёл, чтобы… Да ладно, кому я вру? Я понятия не имею, что он, блять, собирается сделать.     — Что значит вся эта муть с готами? — бросил Кайл, указывая на мою одежду. Я пожал плечами и посмотрел с раздражением в его красивое, мегасоблазнительное лицо, испещрённое веснушками, словно мягкое напыление красного перца. Как же я хочу огладить пальцами каждую из них. Я так хочу сказать ему об этом, но не могу.     — Тебе какое дело? — гневно выплюнул я. — Ты крайне занят своей плоскодонкой-девушкой! — его кулаки угрожающе сжались, как только я упомянул Ребекку Котсвальд. Он стиснул зубы. Выглядело так, будто он собирается мне врезать. Вообще я не виню его, ведь я столько раз оскорблял эту девицу просто потому, что до зубного скрежета ревную его к ней.     — Никакого, — ответил Кайл, опуская взгляд на мою обувь.     — Тогда оставь меня, мать твою, в покое.     — Может, я не хочу.     — Может, тебе всё же стоит, грёбанный жид! — он оттолкнул меня сразу, как только я выкрикнул слово «жид». Я врезался спиной в шкафчики, и замок одного из них врезался в чувствительное местечко на моей пояснице, посылая импульсы резкой боли по всему телу. Я издал тихий короткий вскрик.     Из горла вырвался слабый стон, книги полетели на пол с внушительным грохотом. Шум привлёк внимание других учеников в коридоре, они начали собираться вокруг нас, подстрекая на драку. Я замахнулся правой рукой, но Кайл с лёгкостью уклонился, годы баскетбола сделали его тело сильным и подтянутым, и я перелетел мимо него. Он пнул меня в спину, и я пролетел дальше, встречаясь лицом с плиткой.     — С тебя уже достаточно, жиртрест? Почему ты просто не можешь перестать быть таким уёбищем? Ты всё равно никогда не победишь.     С трудом поднявшись на ноги, я повернулся к нему, как волк, готовящийся к нападению. Заехал ему со всей силы в живот, вкладывая весь свой вес в стиснутый кулак. Я начал колотить его, удар за ударом, пока его кулак не столкнулся с моим носом.     — Эрик, остановись! Нет! – взмолился мой здравый смысл. Я срывал свою с таким трудом сдерживаемую агрессию и любовь на одном конкретном объекте своего помешательства, пытаясь выразить чувства явно нездоровым метафорическим способом. Кровь хлестала из моего носа, стекая прямо в рот, когда я изо всех сил пытался восстановить дыхание, у Кайла кровоточила губа. На моей щеке алела отвратительная рана. Литры моей крови заливали плитки, такой же красной, как волосы Кайла. Я вскочил и прошипел:     — Пошёл ты.     Он с ненавистью посмотрел мне в глаза, прежде чем броситься на меня, сбивая с ног и вышибая весь воздух из лёгких. Мы грохнулись на пол, он упал прямо на меня, наши взгляды встретились, и на мгновение мы оба замерли. Мир вокруг меня поблек, перестав иметь какое-либо значение. Боль в глазу и спине испарилась, а свист и выкрики доносились, будто сквозь вату, как только я попал в плен этих двух изумрудов.     Я безумно хотел поцеловать его, но, боясь, что он может почувствовать мой стояк, я сделал одну-единственную вещь, о которой только мог подумать. Я врезал ладонью ему в подбородок, скидывая с себя, и еле вскочил на ноги.

***

    Я сидел в медпункте, пока Кайл отдувался в кабинете директора. Медсестра Робертс дала мне бумажное полотенце, чтобы остановить кровь из носа, пока сама накладывала анестетик на мою щёку. От жжения лекарства по телу прошла дрожь. Я с шумом втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Она накладывала повязку на рану.     Бебе Стивенс зашла в кабинет.     Один её глаз опух и наливался лиловым. Её фингал был даже хуже, чем мой. Он выглядел свежим, будто кто-то только его поставил. Медсестра взглянула на неё и даже не моргнула. Словно её совсем не впечатлил огромный чёрно-синий монстр, поглощающий лицо субтильной блондинки, как индийская боевая раскраска. Медсестра Робертс кивнула и указала на койки, после чего отвернулась от нас, чтобы написать имя Бебе в журнале.     Бебе села рядом со мной на жёсткую пружинистую кровать и сложила вместе свои костлявые пальцы. Она выглядела даже более тощей, чем несколько недель назад. Кости на кистях её рук так сильно выступали сквозь тонкую кожу, что, казалось, в любой момент прорвут её. Кожа была такой нездорово бледной, практически прозрачной.     Она подняла на меня взгляд, и я еле заметно улыбнулся.     — Что с тобой произошло? — поинтересовался я, шутливо добавляя: — Не вписалась в дверь?     Бебе ухмыльнулась, едва касаясь пальцами припухшего глаза.     — Ага, с лестницы упала, — парировала она, слабо посмеиваясь. Я боялся, что, если она засмеётся слишком сильно, то сгорит внутри себя, как бумажный фонарик.     Медсестра вновь повернулась к нам и прижала пакет со льдом к глазу Стивенс.     — Что на этот раз, Бебе? — спросила она, не в состоянии скрыть свой скептицизм. Как я и подозревал, медсестра Робертс, должно быть, часто видит эту блондинку в своём кабинете. Бебе сглотнула, я видел, как дёрнулось её крошечное адамово яблоко.     — Мне п-прилетел мяч в глаз во время игры в бейсбол в спортзале, — заикаясь, объяснила она.     — Больше похоже на бейсбольную биту! — пробормотал я уголком губ. Бебе зыркнула на меня. Я проигнорировал её взгляд и отвернулся, прижимая бумажную салфетку к носу.     Я чувствовал, что Бебе трясло как осиновый лист, пока медсестра Робертс выжидающе смотрела на неё, выискивая на бледном лице тень подвоха. Она вздохнула и тряхнула головой.     — Тебе следует быть осторожнее, — произнесла она, смотря прямо в слезящиеся карие глаза Бебе. Цинизм так и сочился из каждого её слова.     Мы одновременно вышли из кабинета медсестры, идя рядом, бок о бок. Уже пришло время обеда, и, по правде говоря, я совершенно не хотел идти ни на какой урок. Бебе подняла на меня взгляд.     — Так, что с тобой стряслось? — спросила она, неуверенно указывая на мой разбитый нос и повязку на щеке.     — Ввязался в драку, — ответил я охрипшим голосом.     — Оу, так ты у нас теперь брутальный самец, да, Картман? — осторожно улыбнулась она, и это простое движение натянуло кожу на костях её лица до такого состояния, что она могла запросто лопнуть. — С кем дрался-то? — продолжила Бебе, даже не пытаясь скрыть своё любопытство. Хах, прошло больше шести лет с тех пор, как мы говорили с ней с глазу на глаз, и она осталась всё такой же большой сплетницей, как и была в четвёртом классе.     Я бросил на неё взгляд из-под чёлки.     — Я подрался с Кайлом, — глухо выговорил, утыкаясь взглядом в свои ботинки. Неожиданно Бебе начала заливисто смеяться. Я вновь поднял на неё глаза. — Что смешного?     — Просто я ну совсем-совсем не удивлена, — ответила она, откидывая назад блондинистые кучерявые волосы одним движением костлявой руки. Я нахмурился, когда она посмотрела на меня и вновь глупо захихикала. — Эй, ну что? Вы с этим парнем не перевариваете друг друга ещё с пелёнок. Удивительно, как вы до сих пор дружите! — она вновь зашлась смехом, а у меня внутри что-то неприятно кольнуло. Я знаю, что Бебе не собиралась меня огорчать, но всё же она была права. Мы с Кайлом всегда ссорились. Если бы она только знала, почему…     — Больше нет.     — Что?     — Мы больше не друзья, — мой голос дрожал слишком сильно. Взгляд был прикован к чёрно-белым шнуркам. Я чувствовал, как наворачиваются слёзы на здоровый глаз. Мы с Кайлом больше не друзья. Совершенно очевидно, что он больше не считает меня своим другом. Я бросил Кайла, и он совершенно точно бросил меня.     — Оу, — прошептала Бебе, после чего, глядя на меня, добавила: — Мне жаль.     Я встряхнул головой, говоря ей, что не о чем беспокоится. Она слабо улыбнулась в ответ, теребя подол своей блузки.     — Эй, не хочешь свалить отсюда? Мы не особо подходим под дресс-код школы сейчас, — она засмеялась и схватила меня за руку. — Пойдём выпьем кофе.

***

    Кофейня выглядела неряшливой и прокуренной. В воздухе витал запах сигарет и вонь от марихуаны. Заведение практически пустовало, и, слава Богу, не было никого из готов. Не горю желанием объясняться перед Генриеттой насчёт Бебе. Она указала мне на столик в углу, а сама подошла к прилавку, чтобы заказать нам напитки. Она взяла два горячих латте. Заплатила за них и поставила на наш столик.     Кофе, стоящий перед нами, был налит в причудливые стаканы с ручками, со взбитыми сливками сверху и отвратительной на вкус корицей. Пожалуй, это был самый странный напиток из всех, что я когда-либо видел, но, о мой Бог, он был безумно вкусным. Я вылакал практически весь стакан за две минуты. Пили мы в абсолютной тишине.     Наконец Бебе заговорила.     — Итак, Картман, почему именно готы? — подала голос она, макая бискотто в своё латте. Вытащила его и откусила немного. Медленно жуя, она посмотрела на меня, ожидая ответа, которого у меня не было.     — Я… — я запнулся на полуслове. Опустил взгляд на почти пустой стакан и напряжённо нахмурился. Почему я стал готом? Почему выбрал именно этот путь? Потому ли, что я просто влюблён в Кайла и хотел избегать его, или дело в другом? За последние три недели я ни разу не размышлял, почему принял такое решение. Я задумался над ответом. — Мне нужно было найти людей, которые понимают меня немного лучше, в отличии от моих мразотных друзей.     Она насупилась и отпила немного своего латте.     — Смелый поступок, — прошептала она в стакан, тепло из её рта конденсатом скопилось на стеклянных стенках. Я вопросительно уставился на неё, будучи абсолютно уверенным, что в моём поступке нет совершенно ничего смелого.     — Что?     — Ну, то есть… Иметь возможность просто взять и вот так остановиться. Просто сказать, что с тебя достаточно, это действительно круто, — я заметил слёзы в уголках её завораживающих глаз. Когда она встретилась со мной взглядом, казалось, она была готова разреветься в любую секунду. Почему она говорит мне всё это? Что я вообще здесь делаю? Чего она от меня хочет?     — Бебе, что ты имеешь в виду? — уточнил я. Её взгляд потускнел и наполнился болью. Она с силой закусила губу и яростно начала трясти головой. Я почти испугался, что удары вьющихся локонов по её лицу сломают тощие слабые кости.     — Н-ничего, — совсем не правдоподобно сказала она, допивая остатки своего латте в считанные секунды. С грохотом швырнула стакан на стол и судорожно стёрла проступивший на лбу пот.     — Бебе, ты явно чего-то не договариваешь, — надавил я, впервые прислушиваясь к здравому смыслу, который сейчас даже не говорил ничего. Я замечаю, если у кого-то проблемы, и не собираюсь умывать руки. Я действительно сам предлагаю свою поддержку без какого-либо давления со стороны здравого смысла. Что, чёрт возьми, случилось с Эриком Картманом?     — Я же сказала, что ничего! — закричала Бебе, слёзы свободно покатились по её бледному лицу. Она резко вскочила и выбежала из кофейни. Я продолжал сидеть за столом, гипнотизируя взглядом её пустой стакан. Мда, единственный раз, когда я попытался быть добрым, и вот чем это обернулось для меня. Я больше никогда-никогда-никогда в жизни не повторю эту ошибку. Я тряхнул головой. Просто продолжу зависать с готами и буду дальше оставаться безразличным к любым человеческим эмоциям.     — Заткнись, Эрик.

***

    Когда я вернулся домой, моя мама занималась готовкой. Она была одета в зелёную водолазку с длинной золотой цепочкой вокруг её шеи и симпатичные вельветовые штаны. Это был один из множества нарядов, которые она хранила в своём втором гардеробе. Она заглядывала в него, когда вновь хотела выглядеть обычным человеком, а не спермоглоткой.     Она насвистывала какую-то мелодию, перемешивая что-то в сковородке. Я скучающе наблюдал за её действиями. Тонкая прядка ореховых волос выбилась из её идеального пучка, падая на лоб. Она выглядела как идеальная мать. Будто позировала для обложки журнала «Good Housekeeping» прямо на нашей кухне, но я знал, что это лишь видимость. Любопытно, но это меня больше вообще не волнует. Я мог бы просто накричать на неё.     — Привет, милый, — протрещала мама, когда заметила моё присутствие, её глаза засветились напускной заботой. Хотел бы, чтобы она видела себя прошлой ночью. — Я готовлю тушёное мясо, мой сладкий пирожочек будет есть? — проворковала она вопрос так, будто говорила с маленьким ребёнком.     — Нет.     Она резко перестала помешивать содержимое сковородки и развернулась ко мне.     — Почему? Поросёночек, в последнее время ты совсем плохо ешь. В чём дело? — не слишком настойчиво спросила она. Голос моей матери был настолько приторно-слащавым, будто я говорил с «палочкой пикси»***.     Я сглотнул, понимая, что не хочу рассказывать ей и всё равно продолжу блевать в унитаз.     — Ладно, занеси в мою комнату, — сказал я ей. Не проронив больше ни слова, я вышел из кухни. Мистер Китти цеплялась когтями за мои ноги, пока я шёл в гостиную. Я остановился на секунду и подхватил её на руки. Поднялся с ней по лестнице в свою комнату.     — Твой обед будет на месте через минуту, мой сладкий крольчонок, — раздался снизу голос моей матери, когда я захлопывал дверь.     Я усадил мистер Китти на свою кровать и упал рядом с ней. Огладил её гладкий, нежный, словно шёлк, мех кончиками пальцев и вздохнул. Мой выдох разметал её шёрстку. Она посмотрела на меня своими большими зелёными глазами, полными неподдельного обожания. Она единственная, кто и вправду меня любит. Она не замечает моих недостатков. Она просто не может. Каким образом? Её простодушные зелёные глаза могут видеть так много, и в то же время видят так мало. Они зажмурились, когда я провёл рукой по меху. Её тихое сладкое урчание наполнило тишину моей комнаты.     Я пошарил по прикроватной тумбочке и прихватил ручку и тетрадку. Открыл её на чистой странице и принялся писать, вкладывая свою измученную душу в слова. Моя мама, Бебе, Кайл, Готы, всё…     Я слышал, как внизу насвистывала моя мать. Она думает, что у нас просто невъебенно идеальная жизнь, что мы просто образцовая семья с какой-нибудь открытки, кроме отца, конечно. Думаю, я никогда не наберусь смелости сказать ей, как сильно она ошибается. Что вся наша жизнь всего лишь видимость, что каждый раз, когда она мило наряжается, кто угодно, кто знает её, понимает, что под одеждой у неё привычное пошлое белье и трусы с вырезом на вагине. Каждый знает, что она просто понятия не имеет, кто является моим долбанным отцом. Что она идиотка и чёртова законченная шлюха. Словно она думает, что мир закрывает глаза на все её проёбы. Или на мои, словно никто не знает, что её сын зарвавшийся мудозвон. Блядская образцовая семья…     Да. Конечно.