Против воли.

Люси залезает ко мне на колени и я замечаю, что Дин брезгливо морщит нос, но садится рядом на кровать и нежно убирает её черные волосы, обнажая тонкую шею. В ту же секунду в нос ударяет сладкий аромат крови. То, чего я никогда в жизни не чувствовал. То, что заставляет в моём желудке всё сжаться и перевернуться. Голова кружится, и я из последних сил стараюсь сопротивляться, но Люси всё усложняет, прижимаясь ко мне ближе. Кажется, она потеряла последние зачатки разума и окончательно свихнулась. — Я сбегал за ней, пока ты спал, — уточняет Дин с улыбкой, будто бы и не было никакого разговора. — Зачем ты так со мной? — я отворачиваю своё лицо от Люси, прикрывая нос рукой, но это совершенно не помогает. — Затем, что ты принадлежишь мне. Затем, что это необходимо. Затем, что я тот, кто не будет тебя жалеть и не позволит умереть, потому что люблю. И я знаю, что ты тоже меня любишь, — его голос ласков и спокоен, а после снова меняется, как и выражение его лица. — И если я сказал жрать, это значит открыть свой поганый рот и сожрать её! — Я ненавижу тебя, — это не просто слова. Я выплевываю их словно яд, и Дин недовольно хмурится. — Кто говорит: я люблю Бога, а брата своего ненавидит, тот лжец, ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, которого не видит? — Он больно хватает её за волосы и поворачивает голову под неестественным углом. Она кричит и пытается вырваться, но ничего не получается. — Новый Завет. Иоанн Богослов. 4 глава. 20 предложение, — уточняет Дин, не обращая внимание на крики девушки. — Я читал их всех, Сэм. И да, я все ещё помню, что такое молитва и знаю, что на неё никто не ответит… Я удивлён, но уже ничего не слышу. Слышу только биение сердца Люси и её пульс на шее. И клыки против воли выступают из моих дёсен, а рот наполняется слюной. Я хватаю её за волосы и кусаю в шею, вонзая свои зубы до придела. Её крики сменяются тихими хрипами. Моё нутро заполняет теплая жидкость, и я чувствую как боль в голове начинает отступать, а шрамы затягиваться. Я впиваю в неё свои ногти и местами разрываю кожу, сминая её тело в своих руках, как если бы она была бумагой. Она уже не сопротивляется, но я всё ещё чувствую как бьется её сердце. Я хочу остановиться и оставить её в живых, но понимаю, что это выше моих сил. Лишь когда сердце издаёт свой последний удар, я останавливаюсь и отпускаю её из своих рук. Она лежит растерзанная, в неестественной позе, похожая на растрёпанную куклу. Мне хочется плакать и смеяться одновременно. По-моему, я слетаю с катушек. Дин аккуратно касается моего плеча и тихо шепчет: — Больше не придётся, — я понимаю, что он врет. Ведь даже спустя столько лет, он не смог остановиться и оставить в живых Элизабет. Я в ярости скидываю тело Люси на пол и, повернувшись, в мгновение оказываюсь сверху на Дине. Кажется, я пересёк черту, за которой уже нет дороги назад. И только осознав это, начинаю понимать, как хороша приобретённая «свобода». Только платить за это приходиться слишком дорого. Я стягиваю с него белую рубашку, и впиваюсь в губы поцелуем. Мне стало плевать, что будет завтра. Я злюсь, и всю эту злость я вымещаю на нем. Он не против, а только шире раздвигает ноги, позволяя прочувствовать твёрдую плоть. В самой глубине души, я начинаю понимать, что это действительно было неизбежно. Кровь Люси словно разорвала на моей шее цепь, на которую меня больше никто не посадит. Я обвинял Дина в том, что он хладнокровный убийца. На деле оказалось наоборот… Я чувствую такую силу и свободу, что от неё у меня кружится голова. Кажется, это то, что он обещал мне показать. Теперь я понимаю. Понимаю, что был трусом. Я боялся того, что прячется в темноте, боялся своих снов, боялся попасть в Ад. Но больше всего я боялся… Нет, некоторые вещи не меняются, и я всё ещё боюсь потерять Дина. Ведь тогда я навсегда останусь один в своей клетке. И если это когда-нибудь случится, я выйду оттуда не просто монстром, а самым хищным и страшным дьяволом, что видел мир, и это будет ещё хуже. Он тоже этого боится. Но я устал жить в страхе. На моих губах остатки крови Люси, и Дин облизывает всё моё лицо, словно счастливая собака которая дождалась хозяина домой. Он был прав. Слабый, никчёмный, трусливый нытик… В уголках глаз появляются слёзы, а он довольно ухмыляется. Ужасно бесит. Я, наверное, до конца жизни буду себя ненавидеть, а он счастлив… Больно бью его по лицу, чтобы убрать это выражение лица. — Ты сломал меня. Убил всё живое и ещё смеешь так самодовольно ухмыляться? — Твоё обращение — неизбежность. Это было предрешено, — разбитая губа медленно затягивается, оставляя после себя маленькую каплю крови. Его регенерация, говорит громкое «ХА», мне в лицо. — Как и то, что я с тобой сделаю, тварь… — Дин смеётся, и хватает меня за ещё влажные волосы. Весь потный, грязный и в ссадинах он всё равно умудряется нагло смотреть мне в глаза и думать, что ситуация под его контролем. Но он вскрикивает, когда я мёртвой хваткой вцепляюсь ему в запястья. Недовольно охает, когда я резко сдергиваю с него брюки, и опасливо щурится, когда видит ремень в моей руке. — Хочешь меня отшлепать? — неуместные шуточки — его часть. Но в глубине глаз можно увидеть сомнение. Я не отвечаю. Молча закрепляя его руки ремнём. Странно, но именно такой Дин, беспомощный, сводит меня с ума. Я нагибаюсь к его лицу и целую в губы, до крови их кусая. Он недовольно морщится и пытается отстраниться, но я подхватываю его под колени и резко тяну на себя. — Что, не нравится новый Сэм? — Дин тяжело дышит и смотрит мне в глаза, пытаясь понять на сколько далеко я смогу зайти. Очень далеко. Я снял с себя остатки одежды и встал на колени между разведенных ног Дина, покрывая поцелуями его податливое тело, осознавая, что хочу разорвать его на части. Но единственное, что я разрываю, это его белье. Моя ладонь заскользила по гладкому телу, касаясь затвердевших сосков, взметнулась вверх и легла на его шею. А другая рука спускается на его член, пытаясь привыкнуть к новому ощущению. Я не могу оторвать от него глаз: голова запрокинута набок, перевязанные руки вскинуты над головой, а из приоткрытых губ то и дело вырывается моё имя. Он слабый, и на каждое моё движение реагирует очень остро, словно не мои руки его касаются, а лезвие ножа… мне всегда казалось, что в сексе Дин истинный зверь. Но сейчас он напоминает беззащитного котёнка, и это заводит меня ещё больше. Внизу всё пульсирует от боли и напряжения. Сдерживаться нет необходимости и сил. И я кусаю своё запястье, используя тёплую кровь вместо смазки. Мои пальцы проникают в него легко, но он прикусывает край подушки и резко поддаётся назад, больно ударяясь головой об каркас кровати. Мне неожиданно сильно понравилась его реакция, и сделать побольнее — моя новая задача. Растягивать его уже не хочется. Хочется взять сильно и больно, чтобы он кричал и извивался в моих руках. Я убираю пальцы и заменяю их своим членом. Хочу взять его резко, с одного раза. Но внутри он такой узкий, что как бы сильно я этого не хотел - не получается. Приходится медленно надавливать, продвигаясь глубже, что самому немного больно. Дин старается терпеть, кусая пальцы рук, но в итоге не выдерживает и пытается отстраниться. Но я держу его крепко. Тяну на себя и перемещаю его ноги себе на плечи. — Не вырывайся, — говорю я, а после добавляю: — Расслабься. — Это слишком… — Дин замирает, упираясь руками в мою грудь, и в уголках его глаз появляются слезы. Я вспоминаю про его регенерацию, но понимаю, что даже она бессильна, когда свежую рану ковыряют палочкой вновь и вновь. Я бы остановился, но жажда обладать им пожирает меня изнутри. И я продолжаю вдалбливаться в его тело, словно от этого зависит моя жизнь. — Подожди… пожалуйста, — его руки мельтешат у меня перед лицом, и я перехватываю их одной рукой, фиксируя над его головой. — "Потерпи, станет легче" — так ты мне говорил? — все эти его уговоры - бестолковые слова, всё хочется ему припомнить. Но Дин обиженно кусает нижнюю губу и на секунду мне становится жаль. — Я не прошу перестать. Остановись на мгновение, позволь привыкнуть… — я выполняю его просьбу, останавливаюсь, но лишь на пять секунд и снова начинаю двигаться. Дин кричит и бьет меня ногой по плечу, стараясь если не выбраться, то хотя бы замедлить, но это только сильнее заводит меня. — Ах, Сэм, черт! Как же больно, — последнее предложение он шепчет сам себе. А после, как в бреду, добавляет: — Какой же ты большой, сука… Слова вызывают во мне улыбку. Я хватаю его за волосы и фиксирую голову, чтобы не дергался. Ловлю его губы и целую их жестко и требовательно. С каждым новым толчком его тело дергается, и всё внутри сжимается. Я могу представить, что он видит перед собой: растрёпанные волосы, глаза налитые кровью и акулью челюсть. Он щуриться и отворачивается, а я сжимаю его волосы и заставляю смотреть: — Смотри, смотри на меня, Дин, — это ты сделал со мной! — и он смотрит — ему нечего сказать. — Это будет продолжаться вечно… ты этого хотел? Теперь терпи, — он зажмуривается и тяжело вздыхает. А после смотрит в мои глаза, в самую суть и кажется, пытается достучаться. Ничего не получится. Ты сам создал этого зверя, разорвав оковы. Назад дороги нет. — Я не жалею, только… боль никуда не отступает, — словно прочитав мои мысли, говорит Дин, улыбаясь. Хотел сделать больно, унизить, избить, разорвать, но от его голоса на моей спине появляются мурашки и слезы скатываются по щекам. Я лег сверху между его ног, уткнувшись головой в плечо и заплакал. — Дин, что же я творю? — он зарывается пальцами рук в мои волосы, и целует в макушку. И я понимаю, что это всё было бредом. Какой, нахрен, злой монстр, Дин? Какая к черту клетка? Элизабет? Люси? Они вообще имеют значения? Какой Дьявол и Бог? Когда он сам стал для меня всеми ими! Дин закрывает глаза и выдыхает короткое: — Придурок… А после берет моё лицо в руки, и улыбаясь добавляет: — Мелкий, вечно ты микробы разводишь. — Дин… — Я, вообще-то, ещё не кончил, — на его лице появляется лукавая улыбка и он аккуратно целует мои губы. — Всё хорошо, просто будь аккуратнее, ладно? — я счастливо киваю и развязываю его руки. Отвечаю на поцелуй и медленно двигаюсь. В какой-то момент его боль отступает, я сам это чувствую. Он двигается мне навстречу и уже совершенно не сдерживается, раз за разом выкрикивая мое имя. Я делаю два особо жестких и резких толчка, таких, от которых Дин замирает и содрогаясь при каждом прикосновении, кончает. Я выхожу из него и падаю рядом на кровать. — Ты, только мой. Никому тебя не отдам! — произношу я, тяжело дыша. Дин смеётся и последнее, что я слышу, это: — Жадный ублюдок…