Фантастическое одиночество

Куини Голдштейн была идеалом. С этим бы не поспорил ни один парень из Ильверморни, ведь эта миловидная блондинка с ангельски прелестным личиком, проницательными глазками и острым умом никого не могла оставить равнодушным. За один взгляд Куини парни с ее факультета были готовы терпеть любые страдания; за свидание с ней они бы с готовностью продали душу. Девушки же Куини завидовали, но и то далеко не все - все же ее доброта подкупала. А она отчаянно старалась быть доброй. И красивой. Чтобы не обманывать чужие ожидания, ведь больше всего на свете девушка ненавидела читать дурные мысли о себе. Да-да, с детства привыкшая узнавать правдивое мнение окружающих о своей персоне, она принимала его за чистую монету (и особенно переживала, когда кто-то, пускай и "не совсем" справедливо, ругал ее в мыслях) и пыталась всем угодить. Она помогала сокурсникам с домашками. Она подсказывала подружкам, какая одежда будет подходить им, делилась с ними тенями для глаз и прочими девичьими прелестями по уходу за собой. Она старалась всегда класть монетку-другую бездомным, просящим милостыни, одалживала деньги приятелям, когда они у нее, сироты, подрабатывающей по вечерам официанткой в баре, водились, и никому не грубила... Куини отчаянно пыталась быть тем идеалом, которым с юных лет приучила себя быть, да... Только вот незадача, она ненавидела, всем сердцем и страстно, один довольно распространенный сорт людей. А именно толстых. "Какая тебе разница, Куини? - раздраженно мелькало в ее очаровательной голове, когда мимо проходила девица ее возраста, но поистине безразмерная, с отвратительным белым блестящим вторым подбородком, в черной мешковатой одежде... - Все люди разные. Разве можно относиться к ним по-разному?!" Но внутри Куини все продолжало невольно сжиматься от брезгливости. Это омерзение ко всем толстякам, от ожиревшего мальчишки до "расплывшейся" дамы преклонных лет, преследовало ее всю ее жизнь. Словно оно было частью ее инстинктов, въевшейся в подкорки мозга навясчивой мыслью. И эта самая мысль отравляла ей жизнь, отравляла ее собственную непогрешимость, была ее личной темной стороной, пускай и до смеха крохотной. Хорошо, что младшая Голдштейн уродилась хорошей актрисой. Она была мила и доброжелюбна со всеми толстячками, которых встречала, с привычным облегчением читала их довольные ею мысли... Про себя с усталостью замечая, что тот или иной человек стал бы гораздо приятнее, похудев. Разве это так сложно, худеть? Впрочем у нее самой проблем с весом, благо, не было, и как сложно бывает сбрасывать вес, она не представляла. Но в общих чертах, разумеется, познания об этом вопросе у нее были: не есть мучное, не есть много сладкого, не есть жаренное... Но однажды она встретила милашку Якоба, пухлощекого добрячка, окруженного ореолом сладких уютных запахов, в которых мешались корица и пудра, не-мага с большими блестящими карими глазами и обезоруживающей улыбкой. И вдруг резко осознала, что некоторым людям полнота... идет?