Фантастическое одиночество

Небеса на памяти Ньюта прежде не бывали такими чистыми зимой - впрочем, раз в год, тем более на Рождество, волшебники могли позволить себе добавить в окружающий их мир романтики. Над Англией висел яркий голубоватый месяц, вокруг него размеренно сияли точечки звезд; из-за небольших тучек, что быстро проносились над Хогвартсом огромными стаями, с небес на землю сыпали мягкие медленные снежинки. Они складывались в округлые свежие сугробы и окутывали белоснежной шубкой Хогсмид и близлежащие к школе места. Ньют ненавидел всю эту красоту. Хотя нет, не так: ему просто было слишком грустно, и его восхищение зимней ночью тонуло в чувстве собственного одиночества. Казалось бы, хотя бы раз в год, один единственный раз, он не обязан быть один... Как обычно брошенный, непонятый... В Рождество ведь каждый имеет право быть любимым, правда?.. "Она все правильно сделала, - думал Ньют, намокшими от слез глазами глядя в окошко. Как хорошо, что он сидел на их с Летой "тайном" месте (в полузаброшенной низкой западной башне, в самой верхней комнате, затхлой и холодной - туда редко кто совался, и это помещение идеально подходило для утаивания зверей) и никто не мог увидеть его слез. Скамандр, как любой мальчишка, ненавидел казаться слабым. - Это я дурак, как я мог подумать, что она пойдет со мной на Святочный бал... Тем более я так долго тянул с приглашением! Трус, трус!.." Крохотная слезинка потекла по его усыпанной веснушками щеке. В тот момент, словно почувствовавший боль хозяина жмыр, маленький, рыжий, с перевязанной лапкой, очутился рядом с Ньютом и начал лениво ластиться к нему. Пуффендуец горько рассмеялся сквозь слезы, бережно подхватил животное, и, чуть наклонившись, отчаянно нежно прижался к его приятной шерстке щекой. - Усатик, как это мило!.. - хрипло поблагодарил Ньют. - Я что-то совсем расклеился... Но так ведь не пойдет, правда?.. Тем более в Рождество? - уже более твердым тоном проговорил Скамандер, хлюпая носом. Скорее он пытался уверить в этом себя, чем жмыра. Но немудрено расклеиться, когда тебе не с кем праздновать Рождество. Он, конечно, мог поехать домой - Ньют очень соскучился по маме, но... обычно на праздники к ним приезжал и отец, а похвастаться хорошими отношениями с ним парень не мог. Любимцем Скамандера-старшего, пресс-секретаря министра магии, одного из самых блистательных и знаменитых людей волшебного мира, был его старший сын, Тессей, чопорный позер, но весьма обаятельный и одаренный... Словом, эти карьеристы-гриффиндорцы относились к Ньюту с непониманием и с нескрываемым неодобрением и стыдом - и как это в их славной семье мог родиться паренек с такой паршивой успеваемостью, дерганным нервным взглядом, полным отсутствием чувства самодисциплины и самолюбия?.. Паренек, полностью поглощенный любовью к странным редким зверюшкам? Так что обычно на Рождество Ньют оставался в Хогвартсе, и почти не чувствовал себя одиноко среди счастливых сокурсников, но... Лета, его лучший друг, его единственная тайная и истинная любовь, его храбрая слизеринка, его единственное солнце в этом тусклом мире, она... Конечно, она не могла пойти с ним. С пуффендуйцем. Ее бы засмеяли ее друзья, Ньют понимал это... но все равно пригласил. Глупо, жалко, при всех - боясь, что просто не предоставится больше возможности - и тем самым заставил Лету густо покраснеть и выдавить: - Скамандер, я уже иду с Генри Гойлом. Ее тон был холодным, но в родных темных глазах читалась грусть; хах, а с кем ей еще пойти, как не со своим будущим женихом... Их брак уже давно предрешен их семьями. Как и вечное одиночество Ньюта, с которым его бедное живое сердце никак не могло смириться. И все, что ему оставалось, так это, проглатывая слезы, кружиться в глупом танце со своим жмыром, весьма ошалевшим от странного поведения хозяина, под хриплую веселую музыку магловской виниловой пластинки, доносившейся из старого пыльного граммофона, стоявшего под окном. Он ненавидел весь мир в тот момент, мир, в котором он был лишним, в котором ему пришлось привыкнуть к подколкам сверстников, нелюбви папы и вечному сравнению с "богоподобным" Тессеем, миру, где его любимая... она не могла быть с ним. И сейчас наверняка танцевала с самым отвратительным парнем в Хогвартсе. - Ну ничего, мне с партнером повезло куда больше, да, Усатик? - шепчет Скамандер коту, и тот закономерно отвечает шипением: ему порядком надоело крутиться вместе с взбалмошным хозяином. Но Ньют не отпустил его, а лишь прижал крепче, замерев посреди пустынной комнаты: парню уже не хватало сил, чтобы казаться сильным, и ему отчаянно хотелось чувствовать чье-то тепло. Маленькая хрупкая девочка, худосочная, низенькая, стояла рядом с тяжелой деревянной закрытой дверью. Обстановка в доме была простой, даже бедной, он плохо отапливался, но Тина, одетая в одну ночную фланелевую рубашку, не чувствовала холода. Напротив, бедной девочке было на удивление жарко. К ее воспаленной голове прилила кровь, а ладошки вспотели. Из их детской спаленки вышла Куини, малютка-блондинка, в домашнем коричневом платье. У нее было заплаканное лицо, но она через силу улыбнулась сестре и протянула ей шаль, которую сжимала в тонких изящных ручках: - Держи, а то замерзнешь. Тина молча взяла мягкую ткань в руки и одеревенелыми движениями накинула ее на костлявые плечики. Ее темная длинная коса осталась под шалью, и Куини заботливо ее вынула наружу, дрожащим голосом приговаривая: - Милая... Пожалуйста, оденься теплее... Доктор еще не скоро выйдет из комнаты мамы с папой... - Ты же знаешь, я не уйду, - отрезала Тина. Конечно, блондинка знала, но ей было бесконечно жалко сестру. Жалко, потому что она никогда не плакала. Жалко, потому что она держала всю невыразимую боль, поселившуюся в ее сердечке с первого дня болезни родителей, в себе, и думала только о том, как помочь им поправиться, а в случае худшего исхода - прокормить себя и Куини. Но все же Тина была почти уверена в их выздоровлении. Уверена до сегодняшнего дня, до их последнего сильного приступа... Он случился прямо за рождественским столом, а девочки только было подумали, что их родители пошли на поправку... Тина тотчас отправила весточку единственному в их поселении врачу-волшебнику, но тот пришел слишком поздно: оба Голдштейна к тому времени потеряли сознание. - Куини, пожалуйста, не... не читай мои мысли, - неожиданно нарушила тишину Тина, и ее сестра молча кивнула. Через пару мгновений дверь проскрипела, и доктор вышел в коридор, усталый и хмурый. По его виду уже все было понятно, но Тина ждала, она с замиранием сердца ждала, что старик даст ей надежду, хотя бы призрачную!.. Ведь ей было страшно, безумно страшно оставаться одной-одинешенькой в целом мире, с маленькой сестрой, которую придется ставить на ноги. - Сыворотка, которую я дал им три дня назад, не принесла должного результата, - безликим голосом сказал мужчина. - Видимо, они приняли ее слишком поздно, поэтому она лишь приглушила симптомы их болезни... Но сейчас им уже нельзя помочь. - Нет, нет, Боже!.. - Куини не выдержала и заревела, спрятав личико в ладонях. Тина же как обычно сдержала слезы, лишь резко побледнела и остекленевшими глазами посмотрела на доктора. - Сколько... Сколько им осталось? - прошептала она. - Не больше двух часов. Вы можете проститься с ними... Не думаю, что они могут прийти в себя, но все же... Куини, не сказав ни слова, последовала совету и порывисто влетела в спальню родителей. Ее сестра же осталась на месте - с трудом заставляя себя дышать, она глядела на посиневших от зачарованной сыпи родителей, одной ногой пребывавших в могиле. "Вот сейчас... Они умрут. Они сейчас живы, но через два часа они... умрут." - Тина, крошка... - Доктор положил ей сухую ладонь на плечо. - Иди к ним. Не волнуйся, с прививкой от оспы твой шанс заразиться от них все еще сводится к нулю, даже несмотря на то, что их болезнь достигла... своего апогея. - Я ненавижу вас, - неожиданно произнесла Тина, твердо, уверенно и ядовито. Мужчина порядком ошалел - девочка же порывисто вывернулась из-под его руки и кинулась бежать подальше от этой проклятой комнаты. Она услышала растерянный голос доктора, умоляющий ее остановиться, но даже не подумала об этом: Голдштейн выпорхнула из дома, звучно хлопнув дверью, и продолжила бег уже по пустынной улице, напоенной светом желтых ярких фонарей и запахом домашней еды, исходящей из счастливых домов, в которых шумел праздник. "Он не вылечил их! - злобно думала Тина, давясь подступающими рыданиями, но не переставая бежать. - Не вылечил! Но посмел обвинить меня в том, что я боюсь заразиться, посмел прикоснуться ко мне!" Наконец, обессилев, Тина упала на колени. Снег обжег ее и без того замерзшую оголенную кожу, но девочка даже не обратила на это внимания: она согнулась и завыла в голос, "вгрызаясь" пальчиками в снег. Ее тело содрогалось от плача, ее душа разрывалась от нестерпимой боли и обиды, страха, невыносимого чувства одиночества. "Они живы... Живы... Но через два часа..." - ... умрут! - вслух взвыла она, глядя, как ее горячие слезы прожигают снег насквозь. - Нет... Нееет... А вокруг гремит веселая музыка. Вокруг танцуют, едят, веселятся, целуются. - Ненавижу Рождество, - фыркнул Ньют, уставший плакать, снова присев на каменный подоконник. Через мгновение он добавляет, глядя на Усатика, свернувшегося у него на коленях: - Ненавижу вообще все праздники! Кто их придумал?! - Будь проклят этот день... - пробормотала Тина, лежа на снегу и опухшими глазами глядя в одну точку.

***

Елка искрилась всеми цветами радуги. Гостиная замка, просторная, уставленная уютными диванчиками и креслами, была освещена лишь ей и, пожалуй, огнем камина, который по-настоящему полыхал под бдительным присмотром главы семейства, седовласого Ньюта Скамандера. Он был одет в домашнюю зеленую рубашку, но старик почти всю ночь пришивал к ней (и к любимой блузке жены) гирлянды, и во многом поэтому кучка их маленьких правнуков крутилась вокруг пары весь рождественский вечер. - Я тоже хочу блестяшки на воротник! - вопил Лисандер, светловолосый кроха, глядя как дед старательно ворошит кочергой поленья. - И я! - подхватил Лоркан, сидящий на коленях у бабули. Тина засмеялась, поглаживая внука по вихрям на голове. - Блестяшки на воротник нужно заслужить, - мудрым голосом отозвался Ньют, не отрываясь от своей работы. - Проживи хоть лет семьдесят, а потом можешь что хочешь на рубашку нашивать. Вскоре большая часть семьи перебралась из гостиной в столовую - к сожалению, дети тоже убежали от старейших Скамандеров, прельщенные уткой, салатами и огромным шоколадным тортом. Пара же осталась рядом с камином в своих любимых креслах: в их руках было по кружке их любимого пунша, а идти к шумному столу они не торопились. - Надо же, я и не думал, что приедет столько народу, - признался Ньют, глядевший на огонь. От выпивки и тепла камина его впалые загорелые щеки быстро покраснели. - Да... - медленно подхватила Тина. - И Джульетта приехала... Я так рада, что она привезла сына! - Да уж, - хмыкнул Ньют, - этот юный Ковальски просто копия Якоба, не находишь? - Ага, - расслабленно засмеялась в ответ женщина, - ну хоть внуки в него пошли... В камине потрескивали дровишки. В одной руке Ньют держал горячую кружку, а в другой - теплую руку жены. И оба думали о том... насколько же они, черт возьми, счастливы. Но у них что-то щемило в груди. Потому что сквозь дымку прошлого им вспоминались те ужасные дни былых лет, когда Рождество было для них сродни аду. - Знаешь... - негромко начал Ньют, все еще глядя на огонь, но уже сонно. - Я так боюсь, что однажды я... Что это все... окажется сном - Что? - нахмурилась встрепенувшаяся Тина. - Нет, ничего, - тихонько усмехнулся мужчина и потупил взор. - Эй, уж договаривай. - Глупость, не хочу... Я тебя люблю, - зевнул он и прикрыл глаза, сжимая ее ладонь. Жена лишь вздохнула и снисходительно улыбнулась - она же прекрасно знала, что он хотел сказать. И для нее это совсем не глупость. Ведь какая-то частичка нее... тоже этого боится.