Призрачная красота

Солнечный свет. Этот чертов яркий дьявол пробрался к Антону через окно, ударяя своими лучами по его глазам. Перед закрытыми веками, уже блуждают какие-то круги, больше похожие на эффект от наркотиков. Это свет грел, освещая всё вокруг: лицо Антона, руки, а оголенные участки кожи вообще, кажется, жарились. Он очень медленно раскрыл глаза, чтобы солнце не ударило по ним вновь. Шастун не сразу понял где он находится: Голубоватые стены, белые потолки, серый диван, тумбочки. Парень лениво похлопал глазами, слипшимися от сна, из которого его бесцеремонно вытащили. Антон хотел потянуться, но никак не удалось этого сделать. Ему мешало тело. Запах чёрной смородины..ОН. Арсений Сергеевич ещё не проснулся, солнце ещё не коснулось его лица, потому что он спрятал его куда-то в плечо Антона. Его тихое сопение заставляло Антона улыбаться от счастья. Никаких эмоций, только спокойствие, исключительное спокойствие. Он поежился и издал звук, такой похожий на мяуканье, что Шастун не смог сдержать улыбки вновь. Сейчас нет ничего более умиротворенного и милого, чем этот человек. И парень, нежно потеревшись щекой о волосы Арсения, снова прикрыл глаза. Здание пробуждалось. За дверью слышались шаги людей, голоса и тихое перелистывание историй болезней. Солнце уже не светило на Антона, оно сменило своё положение и остановилось в районе ключиц. Приближающие шаги Павла были хорошо слышны Антону. Его исключительная вкрадчивость и изворотливость в движениях могла показаться скорее признаком того, что мужчина слишком лицемерен. Но нет, он не такой. Шаги стихли, а дверь приоткрылась, пуская утренний холодок по коже, и заставляя улыбку на лице парня буквально выходить из орбит. Они лежали спиной к выходу и русоволосый чувствовал ответную улыбку. Он был в излюбленном длинном чёрном пальто с синим шарфом. Эмоции мужчины неслись с бешеной скоростью, его лицо менялось невероятно быстро. Наверное, его удивила картина, которую он созерцал вот уже с минуту. Улыбка с лица сначала сползла, выражая недоумение, затем, его брови, казалось, соединятся в одной точке от того, как Воля задумался, затем, показалось, что ему это сильно не понравилось. Но догадки были неверны, потому что уже через секунду его лицо выражало что-то вроде осознания, что все хорошо, а затем Паша и вовсе умилился. В конечном итоге, врач улыбнулся, снова убирая волосы назад, и обошёл диван, присаживаясь на соседний. — Вот это, конечно, афигеть, — шепотом произнёс Воля, — Я готовился орать на него за то, что опять домой не приехал, а тут вот какое дело.. — А он не с вами живёт? — спросил Антон, пытаясь вытащить свою руку из-под головы Арсения. — Вчера вещи собирался перевозить, снял какую-то квартиру неподалёку. Да буди ты его, — громче сказал Паша, — Арс! Арс, пожарная тревога! Вставай, блять, горим, сука! Глаза Попова открылись, лицо было в испуге, и, на автомате, он встал и побеждал к двери, но вовремя опомнился. — Вот ты сука, Паша!  — громко сказал он, — Я чуть коньки не отбросил. — Да откачали бы тебя, — смеясь говорил он, — Как спалось? — Спасибо, хорошо, — тихо сказал Арсений, присаживаясь обратно на диван рядом с Антоном. «Спасибо».. Сразу видно, человек из Питера. Санкт-Петербург — странный город. И люди в нём слишком странные. Петербуржец, если он человек солидный, скуп на слове, если его не ведут к положительной цели. Их лица всегда озабоченны, а сами они могут быть до тошноты вежливыми, любезными, но холодными и осторожными. Если у вас что-то не так во внешности, одежде или же вы что-то сделали не так, он заметит — и улыбнётся лукаво. В этой улыбке и состоит вся ирония. Антон любил Арсения за это. За его чрезмерную правильность, вежливость и искренность. За его честность и чувство юмора. А ещё, Арсений прекрасно двигался. Пару раз Антон заставал врача за тем, как он пританцовывал с медсёстрами под какие-нибудь песни во время перерывов. Прекрасно. Он танцевал так, будто занимался этим всю жизнь. Никаких резких движений, только плавность и грациозность. В чем его секрет? — Ну, ребятки, я работать, — сказал Воля, вставая с мягкого дивана, — Тох, выходи аккуратно, а то мне прилетит за то, что ты здесь ночевал. — Не смею ослушаться, — вспомнив фильмы о армии и войне, сказал Шастун, ловя в ответ смешки врачей. Глаза непроизвольно наполнились слезами, и Антон притянул колени у груди. Выходит, что он не совсем потерянный человек: его любят. Он стал предельно откровенным с Арсением и Павлом, с ними он настоящий.

***

Депрессия — мой сосед, которая пытается отправить меня на тот свет.

День был максимально скучный. До Антона никто не докапывался, от чего он снова сел на подоконник своего большого окна и смотрел на чёрные ворота, на которых скопились капельки утреннего дождя. Небо над домом напротив больницы украшала радуга, которая до боли в груди нравилась Антону. Игра света и переливание цветов на дожде давали такое красивое явление природы. Завораживает, очаровывает и притягивает. Самое интересное для Антона — разглядывать прохожих: по тротуару то и дело ходят деловые люди или покупатели с пакетами еды. Стоит ему только найти интересного персонажа в толпе, как на глаза попадается еще один. Вот девушка в черном костюме с ярко-красным плащом и в голубых кедах проскальзывает сквозь поток людей и исчезает в кафе. А вот из магазина напротив выходит молодой человек с фиолетовыми волосами и растворяется в потоке. На противоположной стороне улицы стоит в меру упитанный мужчина, носящий форму «Полиция» и с аппетитом поедающий хот-дог. Антону нравилась Москва. Тут бы получилось множество прекрасных фотографий. А Шастун любил это дело. Фотоаппараты были его фетишем. Он любил брать его у отца и уходить на весь день в мир, где полно красивых мест, которые могла бы запечатлеть плёнка камеры, чтобы оставить этот момент навсегда в своей памяти. Достав свой телефон с более-менее хорошей камерой, он открыл окно, и начал искать нужный ракурс, чтобы свет солнца не сильно засвечивал дерево напротив и чтобы каждая капелька дождя была видна на снимке. Парню нравилось это дерево. Он не знал названия, поэтому дал ему имя: « Марк». Марк был высоким с большими ветвями. Было бы у Антона желание — можно было бы свалить отсюда именно по ним. Так же, на «руках» Марка виднелись большие пучки будущих листьев, и каждый день, Антон подходил к окну проведать, а не распустился ли первый листик? Один щелчок и снимок уже покоился в галереи телефона. Посмотрев на него, Антон дал оценку: 10/10, как обычно. Спасибо, прекрасная камера прекрасного телефона. В такие моменты в голове у парня возникает слишком много вопросов, на которые он, скорее всего, не скоро даст ответ. Или никогда.

Ты находишь в реанимации своих эмоций дефебрилляцию.

***

Счастье и радость — лишь миражи, В мире что полон грязи и лжи.

— Почему ты не рассказал о своем дне рождении? — интересовался Павел Алексеевич у своего друга. — Я ненавижу этот праздник, так зачем же делать себе хуже, — вздохнул Арсений, — Пойдём напьёмся. — Завтра на работу. — Я справлюсь. Паш, пожалуйста. Или тебе придётся вытаскивать меня из передряг часа через два. « Двуличие.. » Пятнадцать минут и они уже сидят в баре, носящем название « 17 ». Либо это намёк на: « Нам будет вечно семнадцать», либо владелец просто дебил. Помещение ничем не отличалось от обычных кафе или ночных клубов: Большие и массивные чёрные колонны в блестящей плитке. Справа от входа расположился бар в таких же тонах, с красными высокими стульями, что подходило под оформление всего бара. Свет был на половину притушен, поэтому на потолке, столах и барной стойке была включена белая подсветка. Слишком красиво. Опять слишком. — Бармен, — громко позвал Павел, — Две.. — он посмотрел на Арсения и передумал, — Бутылку виски, пожалуйста. Попов был слишком подавлен, а его небесно-голубые глаза чересчур искренние, чтобы это скрывать. Он не жалел о том, что не рассказал Антону о том, что у него день рождения и что не справляет его с ним. Хотя хотелось. Очень.. На сцене играла молодая и малоизвестная рок-группа, а тексты их песен буквально выбивали Арсения из колеи ещё больше. Слишком крутая группа. Слишком жизненные тексты. Опять слишком. Парень, который отвечал за вокал, не просто пел, это шло от сердца. Попов будто чувствовал всю боль, которую пережил он, чтобы воплотить это на бумагу и теперь он переживал это вместе с ним. Он не должен был страдать. — Арс, — тихо позвал его друг, — Что с тобой происходит? Ноющая боль с новой силой разлилась по всему телу, задевая раны, которые совсем недавно Арсений пытался залечить. Он запутался: в своих чувствах и эмоциях. Всё резко стало сложным и не решаемым. Может ему стоит принять свои догадки и просто выговориться? — Я влюбился, Пах, — признался Попов, выпивая, наверное, пятую рюмку виски. — Знаю, — улыбаясь сказал Воля, залпом высушивая стакан с противной, но, сука, прикольной жидкостью. Неужели это так заметно? Брюнет не помнил тот момент, когда русый мальчик стал для него чем-то большим, чем просто пациент или друг. Вопросы Паши заставляли задуматься. Может это не влюблённость? Может он слишком рано сделал выводы? — Ты просто был одинок долгое время. Да, у тебя была Наташа, но ты был один.. Как и он. Поэтому вы так быстро влюбились в друг друга, — активно жестикулируя объяснял он, — Как ты это почувствовал? — Я не помню, как влюбился в него. Но я помню, как держал его руку, и понимал, как будет больно, когда придется ее отпускать, — честно сказал Арсений, удерживая поступающие слёзы, — Я дал себе обещание, что буду оберегать его от всех бед, которые он создал себе и от его самого. Но получилось как всегда. Он опустил голову и на его плечо опустилась рука Паши, от чего появилось чувство защищённости и того, что тебя понимают. — Видно, что он к тебе неровно дышит. Сделай первый шаг, братан. — Паш, ты пьян, я пьян. Давай утром договорим? — Звучит как тост. Раздался звук бокалов и еле слышный звук отправленного сообщения. Кому: Антон Я люблю тебя.

***

Под маской приличия столько двуличия.