Since we were eighteen

Врач смотрит на Хосока устало, в его взгляде читается немое «мне бесконечно жаль, но я бесконечно заебался», и Хосок думает, что каждый седой волос на его голове — это сидящий напротив него безнадежный пациент, наматывающий его нервы на кулак. — Это несправедливо, — почему-то говорит Хосок то ли врачу, то ли самому себе. Время приема, на самом деле, подходит к концу, и он вообще-то не у психолога, но Хосок заплатил, и ему плевать. — Это очень несправедливо. Врач снимает очки, протирает их уголком халата и вновь водружает на острый нос. — Я понимаю. «Нет, — хочется сказать Хосоку, — вы нихрена не понимаете. Я видел ваше запястье. Оно пустое. Вы нихрена не понимаете». Вместо этого он заворачивает рукав толстовки и демонстрирует доктору свою оголенную белую руку, на которой тонкими изящными линиями поверх синеватых вен навеки запечатлено имя. — Я должен его встретить. Врач тяжело вздыхает и смотрит на часы. Хосок почти чувствует его облегчение, когда минутная стрелка доползает до двенадцати, Хосоку от этого невероятно обидно. — Ваше время закончилось, господин Чон. Мне очень жаль. В следующий раз вам нужно прийти ровно через месяц, и… — он на секунду замолкает, опускает глаза в лежащую перед ним тетрадь и пролистывает несколько страниц. — У меня в это время будет отпуск, запишитесь на прием к врачу, который будет меня заменять. Хосок кивает, снимает со спинки стула кожанку и выходит из кабинета, не прощаясь. Этому врачу не к кому возвращаться. Ему некому посвятить свою жизнь. Хосоку его очень жалко. Хосоку должно быть жалко себя. На улице льет, как из ведра, и он нещадно мерзнет, пока плетется домой, но у него нет сил ускорить шаг. Эта осень слишком пустая, слишком. Хосок чувствует себя чертовски одиноким в этом промозглом ноябре, ему кажется, что он падает, падает, а ухватиться не за что, и у него в животе что-то скручивает от страха и беззащитности. Он словно балансирует на грани обрыва и у него не хватает смелости сделать шаг вперед, но сделать шаг назад не хватает причин. Его зовут сотни голосов тех, кто хочет удержать его от падения, но Хосок не слышит их, не разбирает, они не понимают его, и потому не способны помочь. В хоре голосов не хватает всего одного — того самого, который мог бы стать достаточной причиной отойти от края. Но этот голос молчит. И чем дольше он молчит, тем меньше остается у Хосока надежды.

***

— Сомневаюсь, что тебе можно курить, — говорит Сокджин, неодобрительно глядя на зажатую в пальцах Хосока сигарету. — Это метафора, — криво ухмыляется Хосок. — Я держу в руках вещь, способную меня убить, но убивает меня совсем не она. Сокджин закатывает глаза и поднимается, чтобы открыть окно. В комнату врывается прохладный, свежий после дождя воздух. Кожа Хосока тут же покрывается мурашками, и он ежится. — Почему не оденешься? — кивает Сокджин на его футболку. — Не хочу закрывать имя, — пожимает Хосок и затягивается, выпуская дым в потолок. Секундой позже он сгибается пополам, заходясь в приступе кашля — сигарета выпадает из ослабевших пальцев, и тлеющий огонек прожигает дорогой ковер Сокджина. Сокджин испуганно охает и бросается к Хосоку, подхватывая его под локоть и нечаянно наступая голой ступней на сигарету. — Вот блять! — ругается он, а Хосок переводит дух, рывками вдыхая воздух. Глаза слезятся, а легкие жжет. — Слишком глубоко затянулся, — оправдывается он под уничижающим взглядом друга. — Ты все еще надеешься его найти? — слишком зло говорит Сокджин, садясь на диван и разглядывая маленький ожог на ступне. Хосок от этого тона вздрагивает и поникает. Конечно, он не надеется. — Да. Я найду.

***

Мин Юнги работает на двух работах и, честно сказать, загибается. Он недосыпает, недоедает, у него нет времени даже покурить, но денег все равно не хватает — они утекают сквозь пальцы, словно чертова вода. Те короткие секунды между тем, как голова Юнги коснется подушки, и тем, как прозвенит будильник, его мысли забиты Чон Хосоком. Юнги зависим от Хосока, зависим от мыслей о нем, у него ноет сердце от желания Хосока обнять, к нему прикоснуться, хотя бы взглянуть на него, но у него нет ни одной свободной секунды, чтобы попытаться его найти. Юнги хочется кричать от безысходности, хочется рыдать, звать Хосока со всех радиостанций, со всех телеканалов и первых полос журналов. Он хранит Хосока в своем сердце, как драгоценный цветок, и, поднимаясь утром с кровати, убеждает себя, что время еще есть. Уверенность в этом тает каждую ночь, когда в очередной раз Юнги ложится спать после беготни между двумя работами и отделением онкологии, в которой угасает день за днем его мать.

***

Хосок ковыряется вилкой в сером рисе и совсем не чувствует голода. Сокджин придет с кучей еды и опять будет ворчать, что Хосока нельзя пускать на кухню — Хосок не скажет ему, что кастрюлю из-под риса пришлось выбросить, настолько она пригорела. Кожу под изящными буквами слегка пощипывает, но Хосок к этому давно привык. Эфемерный Мин Юнги злит. Злит, потому что Хосок безуспешно пытается найти его вот уже десять лет, с тех пор, как буквы впервые проявились на тонком запястье, но тот словно специально прячется от него. «Может, он просто не хочет соулмейта», — ненароком обронил когда-то Сокджин, и эти слова так прочно засели в голове у Хосока, что каждый раз, стоит Хосоку их воспроизвести, запястье начинает неприятно ныть. Он чувствует себя неправильным, потому что его родственная душа кажется ему нереальным существом, чем-то вроде Санта-Клауса или Зубной феи. Он помнит, как в детстве, год за годом его вера в Санта-Клауса пошатывалась, словно неустойчивая башенка из кубиков, а потом в один момент рухнула — Хосок тогда долго плакал, потому что ему было больно и обидно прощаться с детскими мечтами. Вот и сейчас вера Хосока в Мин Юнги пошатывается все сильнее. И он почему-то уверен, что, когда она рухнет, будет гораздо больнее, чем в детстве, а Хосок совсем не хочет, чтобы больно — ему боли хватает и так. В телефоне высвечивается заметка, и Хосок поднимается, выбрасывая рис в урну. Снова к врачу.

***

— Я не могу, — округляет глаза Хосок, и ему становится так страшно, как не было еще никогда в жизни. Даже тогда, когда ему ставили диагноз. Страх ледяной змеей течет по венам, и Хосок теряет способность двигаться, думать и осознавать реальность. Ему правда очень страшно. — Мне жаль, — произносит уже совсем другой врач. Рукава его халата немного коротки, и Хосок видит часть размашистых линий. У него тоже есть соулмейт. Он должен понять. — Я не могу, понимаете, не могу, мой… — Хосок запинается, а потом дрожащими руками задирает рукав кофты. — Я должен его найти. — Я понимаю, господин Чон, но в этом случае я бессилен. Хосок обмякает в кресле, словно сдувшийся надувной шарик, и у него нет слов, нет мыслей, отчаяние накрывает его с головой, как будто он — мышь, закрытая в коробке с голодной кошкой, и у него нет ни единого шанса выбраться. И ему кажется, что он делает шаг вперед с обрыва. Его некому удержать.

***

Сокджин почему-то плачет. Закидывает вещи в небольшой чемодан и плачет. Хосок сидит на диване и курит, — четвертую или пятую подряд, — и все ждет, когда Сокджин сделает ему замечание, но тот только плачет. — Чего ты ревешь? — раздражается Хосок, но дальнейшую речь прерывает приступ кашля, и в этот момент Сокджин разражается настоящими рыданиями, подползая на коленях ближе к Хосоку и прижимаясь к его ногам. Хосок бесится только для вида, на самом деле ему тоже хочется плакать. Но он, конечно, не будет. Он успокаивающе гладит Сокджина по мягким растрепанным волосам и улыбается, хотя горло сжимает от подступающих слез. — Я не хочу, — задыхается Сокджин, цепляясь пальцами за колени Хосока, — не хочу без тебя, ты мой лучший друг, Хоби, мой единственный друг… Улыбка Хосока смывается с лица слезами. Как бы он ни крепился — он всего лишь человек. Обычный, слабый, жалкий человек. — Я так счастлив, что ты у меня есть, — говорит Хосок очень тихо, но Сокджин скорее чувствует, чем слышит, и не заставляет Хосока повторять, потому что знает, как тяжело тому даются слова. — Все будет хорошо. В этот раз Хосок даже не пытается делать вид, что верит в это.

***

Юнги идет по больничному коридору, и его мысли полны серости и усталости, когда его взгляд цепляется за имя, написанное на ведомости, рядом с одной из палат. «Нет», — проносится у него в голове, но сердце словно становится в тысячу раз тяжелее, чугунной кувалдой колотясь о грудную клетку. Юнги дрожащими пальцами берется за ручку двери, чувствуя себя сделанным из ваты — его собственное тело колет иголками, не хочет слушаться. Ему кажется, что это просто чья-то злая шутка. Он осторожно открывает дверь и проскальзывает внутрь. В палате завешаны окна и стоит гнетущая тишина, не считая прерывистого дыхания Юнги и тяжелого — скрытого мраком пациента. До этой секунды Юнги сомневался (надеялся?), но у него в груди словно взорвался фейерверк, когда взгляд скользнул по едва различимому лежащему силуэту, обращая все сомнения прахом. Ему хотелось плакать и смеяться — вот ирония судьбы, грудная клетка горела, а голова словно замерзла, Юнги так и застыл у прикрытой двери, не в силах сделать еще пару шагов к тому, кого искал так долго, но кого так скоро суждено было потерять. — Я так боялся, что мы не встретимся, — доносится до Юнги приглушенный шепот, и Юнги словно оживает, бросается вперед, зажигая светильник у кровати и вглядываясь в серое, осунувшееся, но безумно родное, уже горячо любимое лицо. — Почему все так… — одними губами произносит он. Чон Хосок вымученно улыбается и из последних сил приподнимает руку, касаясь пальцами щеки Юнги. — Ты очень красивый, Мин Юнги. Я такой счастливчик. Жаль, что нам так не повезло. Юнги осторожно сжимает его тонкие пальцы и плачет. Ему совсем не хватало времени, чтобы Хосока найти, а теперь, когда он его, наконец, нашел, времени не осталось у Хосока. Юнги хочет еще так много сказать, но совсем не может подобрать слова. Глаза Хосока прикрываются, а улыбка на его лице тает. …вместе с ней тают буквы на запястье Юнги.