Since we were eighteen

Сокджин приветливо улыбается покупателю, подавая завернутый в бумажный пакет свежеиспеченный пирог, и пробивает чек. За окном светит солнце, небо синее-синее и абсолютно безоблачное, сейчас бы дойти до пляжа и провести там остаток дня, пропуская мягкий песок сквозь пальцы. Но нужно возвращаться в реальность, окутанную пряным запахом печеного. Перед кассой уже собралась очередь. — Тэхен! — зовет Сокджин, одновременно доставая с полки морковный кекс и краем уха слушая болтовню двух девушек в очереди. Из-за двери в подсобку высовывается голова Тэхена, он виновато улыбается и ерошит волосы. — Хосок уже почти ушел, — тянет он и вновь исчезает за проемом. Сокджин закатывает глаза, но злиться на Тэхена, конечно, не может и не имеет права — они с Хосоком и так видятся очень редко, первый вечно на конкурсах и в разъездах с танцевальной группой, второй погрязает в рутине студента-первокурсника, отчаянно нуждающегося в деньгах. Когда Тэхен, наконец, выходит, покрытый румянцем и, — боже, только бы покупатели не заметили, — засосами, едва выглядывающими из-под футболки, Сокджин уже едва не падает с ног от усталости. От покупателей нет отбоя, и это было бы очень хорошо, если бы Сокджин не выполнял одновременно роль пекаря, владельца и продавца. Когда солнце близится к горизонту, выкрашивая мир во все оттенки розового, Сокджин вешает на дверь табличку «закрыто» и в последний раз протирает столы. — Продали все, — бормочет Тэхен, растирая затекшую шею. — Выручку посчитаю завтра, и завтра зайди, пожалуйста, за зарплатой, — говорит Сокджин, падая на стул и стягивая с себя фартук. — Сегодня у меня нет сил. — Конечно, хен…- начинает Тэхен, но осекается — Сокджин удивленно на него смотрит, а потом замечает черные строки на его предплечье и понимающе хмыкает. — Что пишет? — Желает доброй ночи, — сконфузившись, отвечает Тэхен и неудержимо краснеет. — Я домой, хен. Во сколько завтра зайти? Сокджин говорит «ближе к обеду» и просит Тэхена закрыть за собой дверь. Он настолько устал, что ему даже лень перебираться на второй этаж, к кровати. — Сегодня было много покупателей, — шепчет он, прикрыв глаза. — Я думаю, что скоро нужно будет расширяться, но сил ни на что не хватает. Сколько сил бы придавал мне ты, если бы ответил хоть раз…

***

Чимин читает строки, появляющиеся у него на тыльной стороне ладоней, и слезы размывают картинку перед глазами. Он быстро стирает их со щек и жмурится, пытаясь прогнать грусть. Пока слова не исчезли, он достает толстый блокнот, открывая его на закладке, и торопливо записывает все, что рассказывает ему родственная душа. Потом, когда слова стираются, он ставит дату и время, а ниже добавляет то, что ответил бы, будь у него возможность: «Я очень рад, что твоя пекарня пользуется успехом. Я бы очень хотел в нее сходить, но единственное, что ты мне ни разу не говорил, — это ее название. Я даже не знаю, в Пусане ли она. В Корее ли она. И ты». — Чимин! — зовет мама из кухни, и он прячет блокнот. Если бы Чимин мог, он бы говорил со своей душой постоянно. Он бы не замолкал. И первое, что он назвал бы, — это свое имя и адрес. Но его половина почему-то именно их хранит в строжайшей тайне, и Чимин иногда злится и не понимает — он не хочет называть или просто не догадывается?

***

— С каких пор ты начал столько пить? — хмуро интересуется Юнги, когда Сокджин вливает в себя очередную порцию соджу. — На то есть причины, — парирует он. — Какие? Твоя молчаливая родственная душа? — в голосе Юнги столько яда, что им бы можно было отравить целый город. Сокджин морщится, но не злится на Юнги — люди, у которых родственных душ нет, всегда такие. Хотя лучше бы никакой, чем такая, как у него. Игнорирующая. Холодная. Слишком далекая. У Сокджина нет ни сил, ни желания тянуть это в одиночку. — Может, на молчание есть причины? — продолжает рассуждать Юнги. — Какие? — фыркает Сокджин, наливая соджу и проливая половину мимо стакана. — Отсутствие голоса? — Отсутствие желания иметь родственную душу, — криво ухмыляется Юнги, а Сокджин замирает, так и не донеся соджу до рта. А что, если и правда?..

***

— Я не знаю, почему ты не хочешь со мной разговаривать, — шепчет Сокджин в темноту, сжимая руками подушку и рвано глотая воздух. Он и не думал, что отказываться от родственной души так… тяжело. — Но пусть так. Я очень устал, слышишь? Я слишком устал говорить в пустоту. Я больше не буду тебе докучать. Он молчит несколько минут, а потом добавляет тихо, едва слышно: — Меня зовут Ким Сокджин. Он не слышит, как в нескольких сотнях километров от него Чимин вновь рыдает, размачивая слезами листы блокнота, и пишет, пишет все то, что не может произнести: «Ким Сокджин, Ким Сокджин, Сокджин, Джин, не покидай меня, не молчи, я тебя прошу, я очень тебя прошу, я так тебя люблю, только сказать не могу, и теперь вряд ли когда-нибудь смогу».

***

— Сегодня к нам зайдет мой… — Я клянусь, Ким Тэхен, если ты скажешь «парень», то я вышвырну и тебя, и Хосока из пекарни, — раздраженно выпаливает Сокджин, пока Тэхен оскорбленно округляет глаза, приоткрыв рот, наполненный свежеиспеченной булочкой с орехами. — Я хотел сказать друг! — возмущается он. — Друг из интернета! Я ему рассказывал о твоей пекарне, и он очень хочет попробовать твою фирменную выпечку! Он из Пусана приехал, всего на пару дней, чтобы в университет поступить, а ты начинаешь! Сокджин складывает руки на груди, недовольно глядя на взволнованного парня. — И Хосок тоже зайдет, — гораздо тише и немного позже сообщает он, и как только Сокджин открывает рот, тут же поспешно добавляет: — Перед самым закрытием. А потом торопливо шепчет что-то своей руке, видимо, передавая Хосоку сообщение о том, что Сокджин сегодня злой как черт. На часах шесть, и закрытие через два часа. Сегодня покупателей не особо много, наверное, потому что на улице адская жара — выходить из дома решаются немногие. Звенит дверной колокольчик, отвлекая Сокджина от раздумий, и Тэхен несется из подсобки в зал, крича на ходу. — Чимин-и, боже мой, поверить не могу, ты такой милый, ты как хомячок, я тебя так ждал! Сокджин выглядывает из подсобки, и сердце словно прошибает ударом тока. Чимин стоит у двери, розовый от смущения, широко улыбается так, что глаза превращаются в яркие полумесяцы. Он отводит взгляд от Тэхена и смотрит прямиком на Сокджина, и тут, Сокджин мог бы поклясться всем богам на свете, если бы верил хоть в одного, что именно о такой любви с первого взгляда сняты все мелодрамы этого мира. — Этого не может быть, — неверяще качает головой он, подходя к Чимину ближе, а потом, не обращая внимания на ничего не понимающего Тэхена, обращается к своей родственной душе, внимательно глядя прямо в глаза такому же удивленному Чимину: — Я, кажется, только что влюбился с первого взгляда, и если это не… А потом он замолкает, потому что договаривать не нужно. Слова проявляются у Чимина под ключицами, и Сокджин переводит взгляд с его лица на буквы, не готовый так рано простить, но желающий крепко его к себе прижать. — Почему же ты мне не отвечал? — спрашивает он, обращаясь на этот раз к Чимину. — Хен, а я разве не сказал? — вмешивается Тэхен, наконец сообразивший, что к чему. — Чимин немой.

***

Сокджин пролистывает листы толстого блокнота, пока Чимин крепко держит его за руку, прислонившись к его плечу. — Я чувствую себя таким идиотом, — говорит он, когда доходит до последней страницы, размытой от слез, где Чимин записал слова его прощания, а потом свои. — Полнейшим идиотом. Чимин кивает и берет ручку. «Если бы ты сразу назвал имя и адрес, таких проблем бы не было». Сокджин касается носом щеки Чимина и улыбается. — Зато не скучно было. Чимин улыбается и качает головой. Вот уж точно.