Since we were eighteen

— Я не чувствую его, — говорит в один из вечеров Чонгук. Тэхен поднимает на него уставший взгляд, потирая пальцами красные глаза, и непонимающе хмурится. У него кипит голова после нескольких часов подготовки к экзамену, и у него нет ни сил, ни желания разгадывать Чонгуков тяжелый взгляд, его тяжелые слова. — Своего соулмейта, — поясняет Чонгук, пристально вглядываясь в учебник, словно пытаясь среди химических формул найти ответы на вопросы, крутящиеся в голове и не дающие покоя. Вот только формулы сердца не поддаются логике, их невозможно вместить в цепочку букв и цифр, и их выведение чаще всего приносит только боль. Тэхен вздрагивает, словно от удара, но Чонгук даже не замечает, стискивая в побелевших пальцах книгу с такой силой, что обложка немного трещит. Чонгуку сложно, больно и непонятно. Появившееся совсем недавно на запястье имя зудит, словно укус насекомого, и порой краснеет, пытаясь излить свои муки кровавыми слезами. — У тебя… — голос Тэхена хрипит и срывается, тяжелым льдом застывая между двумя друзьями, и он на автомате тянется к своей руке, крепко сжимая запястье. — У тебя появилось имя? Чонгук кивает, не смея поднять глаза, а потом задирает рукав кофты. На белоснежной коже алыми буквами выведено изящными, хрупкими линиями имя. Имя не Тэхена. Тэхен смотрит на буквы и тянется к ним тонкими пальцами, легко проводя по чужому запястью, а внутри него вся вселенная тонет в одной большой воронке, и легкие словно наполняются тяжелым табачным дымом — ощущение отвратнее, чем когда он сделал первую в своей жизни затяжку. Буквы под пальцами Тэхена горячие, словно раскаленные. — В каком смысле не чувствуешь? — проглотив свои чувства, спрашивает Тэхен, а у самого пульсирует где-то в горле, сжимается и колет. — Я не знаю, — пожимает плечами Чонгук в притворном равнодушии. Словно ему плевать. Словно не его сердце выжигают сейчас каленым железом. Его сердце, бьющееся теперь в одном ритме «Чон. Хосок. Чон. Хосок. Чон. Хосок», отвергают, выбрасывают за ненадобностью, и Чонгук не знает, что с этим делать. — Он закрыт от меня. Как будто его нет, как будто есть только имя. — Может, он умер? — предполагает Тэхен и так сильно надеется, что его тошнит от самого себя. Чонгук вскидывает голову, и в его глазах мелькает животный страх, и Тэхену не нужно ничего объяснять — все и так понятно. Он был рядом с ним пятнадцать лет, он готов был в огонь и в воду ради него, он готов был убить того, на кого он укажет пальцем, и принять пулю, уготовленную ему, он готов был на все, но вот у Чонгука на запястье появляется имя, и Чонгуку больше не нужен Тэхен. Ему нужен только Чон Хосок. И Тэхена от этой мысли рвет на части. В эту секунду, когда его пальцы касаются чужого имени на родном запястье, мир Тэхена останавливается, оборачивается вспять и взрывается, не давая ему даже шанса на спасение. — Нет, — качает головой Чонгук, справившись со скрутившей живот паникой. — Тогда бы имя исчезло. Я ему просто… не нужен. Он меня не хочет, Тэхен. Тэхену хочется засмеяться прямо в перекошенное от боли лицо Чонгука. Неужели, хочется заорать ему, схватив его за плечи и встряхнув, неужели ты думаешь, что я не понимаю? О, Чонгук, я прекрасно знаю, каково это, быть ненужным. Он тянется к нему, берет за плечи, но лишь ласково прижимает к себе, гладя по мягким послушным волосам. — Все будет хорошо, Чонгукки, — шепчет он, и Чонгук не слышит, как его голос осыпается слезами на прохладный паркет. В один из вечеров Чонгук взял и разрушил жизнь Тэхена до основания.

***

Чонгуку тоже больно, думает Тэхен, укачивая его в объятиях. Чонгуку очень больно. Он видит Хосока, — новенького в танцевальной студии — каждый день, и каждый день Хосок говорит, что ему плевать на своего соулмейта. Что он никогда не полюбит своего соулмейта. Что его соулмейт ему не нужен. Он говорит это в лицо Чонгуку, не зная его имени, не зная, что его собственное имя истекает кровью под рукавами спортивных толстовок. Чонгук бледнеет, худеет, закрывается в себе, но не отказывается от Хосока. Его сердце, рискуя остановиться, бьется лишь в одном болезненном, зовущем ритме. «Чон. Хосок. Чон. Хосок. Чон. Хосок». Тэхену хочется давиться слезами, которых не видит Чонгук. Чонгук уверен, что Хосок знает, кто он такой. Хосок смотрит на него пристально, кривит ядовитую ухмылку и даже не пытается прятать вырезанное на запястье имя — оно у него бледное, почти истертое, и Чонгуку физически больно на него смотреть. — Почему? — однажды спрашивает он у Хосока. — Почему ты отрицаешь свою родственную душу? Ему хочется залезть к Хосоку в мозг и узнать все причины. Ему хочется залезть к Хосоку в душу, закрепиться в сердце, пропитать его кровь, осесть в его легких. Ему до боли хочется Хосока обнять, поцеловать приоткрытые губы, стереть пот с влажных висков. Ему хочется быть с Хосоком каждую секунду своей жизни, словно все его орбиты вдруг сменили траекторию, и крутились теперь вокруг единственного солнца, улыбающегося ему ядовитой ухмылкой. — Потому что это чушь. Я не умею любить, — резковато отвечает Хосок. — И я этого не хочу. И никакая судьба меня не заставит. А потом, поддавшись внезапному порыву, тянет Чонгука за руку, резко обнажая запястье, и отшатывается от него, как от прокаженного. — Я так и знал, — брезгливо шипит он. — Так и знал, что это ты. И он уходит, даже не оборачиваясь, словно не оставляет на середине дороги одинокую, потерянную, разбитую частичку своей души. Тэхен укачивает Чонгука в своих объятиях и думает о том, что этот мир чертовски несправедлив. Он бы выдержал все, правда, он бы выдержал, с горящими от слез глазами, с горящим от боли сердцем, только бы больше не видеть этого отчаяния в глазах Чонгука. Только бы не слышать больше, как он шепчет одно-единственное имя в звенящую, равнодушную пустоту. Имя, в ритме которого бьется его слабое, истерзанное сердце.

***

Тэхен уходит от Чонгука на рассвете, покупает себе пачку сигарет и выкуривает почти всю, медленно шагая по залитому светом восходящего солнца, сонному городу. Он снимает с себя толстовку, оставаясь в одной футболке, и сердце его выбивает четкий, выверенный ритм, проигрывая уже много лет симфонию одного имени, кровью истекающего у него на запястье. «Чон. Чонгук. Чон. Чонгук. Чон. Чонгук». Этот мир все-таки чертовски несправедлив.