Since we were eighteen

— Ты труп, — нарочито спокойно говорит Чимин, разглядывая себя в зеркало. Обращается он, конечно же, не к себе, а к катающемуся по полу от смеха Хосоку за его спиной. Хосок ржет так громко, что едва ли его слышит. — Ты слышишь, хен? — повторно обращается к нему Чимин, приподнимая челку. — Я вот сейчас отмою это, и ты точно труп. — Оно… — Хосок захлебывается смехом, стирая выступившие на глазах слезы, и еще никогда Чимину так сильно не хотелось выбить все его зубы. — Он… Это нес-несмываемый маркер, Чимин-а… Чимин секунду пялится в зеркало, а потом, когда смысл до него доходит, отчаянно воет, бросаясь в сторону Хосока и прижимая того к полу. Хосок воспринимать серьезно нависшего над ним Чимина с хуем на лбу не может в принципе, а потому все угрозы пустым звуком обходят его, а из него в ответ вырывается только смех. — Мне на концерт сегодня, к Чон Чонгуку, ты понимаешь, ты как мог со мной так поступить? — рычит Чимин, а Хосок оценивает произведение искусства у него на лбу и краем сознания подмечает, что вышло очень даже ничего. — А я неплохо рисую, да? — спрашивает он у разражающегося гневной тирадой Чимина. Чимин примолкает, пару секунд смотрит на хена, а потом понимает, что тот конченый. — Делай, что хочешь, хен, но чтобы члена видно не было, — наконец говорит он, и Хосоку приходится повиноваться, потому что, ну, он ведь провинился.

***

Конечно, Хосок не придумывает ничего лучше, чем прикрыть член челкой, как бы странно это не звучало. Чимин полным безнадежной тоски взглядом смотрит на идиота-хена, а тот лишь пожимает плечами в ответ. За его спиной на диване сидит Юнги с непробиваемым выражением лица, но Чимин знает, что, стоит ему выйти за дверь, Юнги начнет ржать как припадочный. Они все его ненавидят. — Наверное, моя судьба — быть жертвой ваших издевок, — вздыхает он, а Хосок только машет на него рукой, приобнимая за плечи. — Из-за вас у меня нет никакой личной жизни. — Брось, Чиминни, — тянет он, — Личной жизни у тебя нет, потому что ты все свободное время залипаешь на ляжки Чонгука. К тому же, я же предлагал тебе закрасить рисунок, ты сам не захотел. — Как будто жирный черный прямоугольник у меня на лбу будет менее заметен, чем жирный черный хуй, — язвит он, накидывая на себя джинсовку. — Что мне теперь делать, если Чонгук вдруг на меня посмотрит? — Он не посмотрит, ему на тебя абсолютно похуй, — заверяет Хосок, выталкивая его за дверь. — Позвони, как закончится концерт. — Чтобы вы успели потрахаться? — спрашивает Чимин, но Хосок уже закрыл за ним дверь и вряд ли услышал. — Ну и иди нахрен. Он едет к стадиону, сжимая в руках билет, на который так долго копил — фан-зона с ранним входом. Он мечтал об этом с тех самых пор, как впервые услышал песню Чонгука по радио, он сто раз представлял себе этот момент — как будет стоять в самом первом ряду, вживую слушая голос, под звук которого засыпал, просыпался, жил, как Чонгук, возможно, мазнет по нему взглядом, конечно же, тут же забыв его лицо, но Чимин бы не забыл, Чимин бы помнил это всю жизнь, он бы молился на это. А теперь все это было безнадежно испорчено руками его лучшего друга, считающего себя очень остроумным приколистом. На деле все его приколы костью застряли поперек горла Чимина. Он вздыхает, прислоняясь щекой к прохладному окну автобуса, и приглаживает пальцами челку — единственную защиту от позорного разоблачения.

***

Когда Чонгук выходит на сцену, Чимин забывает и о члене у себя на лбу, и об обидных словах Хосока о том, что член отражает его сущность. Остается только Чонгук — такой близкий, такой красивый, с этим своим мягким, чарующим голосом, и Чимин подпевает лирике, танцует под биты, в общем отрывается по полной. В какой-то момент Чонгук подходит к самому краю сцены и присаживается на корточки, оглядывая толпу. И Чимин, абсолютно растерявшись под его взглядом, не придумывает ничего лучше, кроме как сексуально убрать челку назад. Чонгук пошатывается и едва успевает подняться на ноги, чтобы не упасть, и Чимин тут же краснеет, и его сердце замирает и слабо трепыхается. Да нет, успокаивает он себя, мне просто показалось. Он не смотрел на меня. Он не увидел меня. Он не увидел член у меня на лбу. Вот только после концерта, когда все начинают расходиться, охрана почему-то берет его под руки, волоча за сцену. — Эй, я ничего не сделал, отпустите, эй! — верещит беспомощный Чимин, слабо пытаясь сопротивляться, но этим двухметровым шкафам его попытки отбиться — все равно что комариный укус. Ему было бы страшно, если бы после концерта он не чувствовал усталость вперемешку с эйфорией, поэтому все, на что его хватает, — это слабенькая такая паника. Паника становится сильнее, когда его ставят перед Чон Чонгуком, лицо которого поначалу перекашивается от холодного презрения, а потом, когда он всматривается в испуганное лицо Чимина, смягчается, и даже улыбка проскальзывает на подкрашенных губах. Он тянется вперед, поднимая его челку, а Чимин молчит, с опаской ожидая дальнейших действий, и даже как-то забывает о том, что челка скрывает нарисованный Хосоком половой орган. — Так вот из-за кого у меня сегодня чуть не сорвался концерт, — строго говорит Чонгук и снимает с себя шапку. Чимин глазами-блюдцами смотрит на точно такой же рисунок на лбу Чонгука и на всякий случай щипает себя за предплечье — больно. Значит, не сон. — Ты типа мой соулмейт? — единственное, что он способен выдать. — Типа да, — кивает ему в ответ Чонгук и улыбается.

***

Чимин прижимает палец к губам, давая знак Чонгуку молчать, и тот зажимает рот рукой, чтобы не засмеяться. Чимин склоняется над сладко спящим Хосоком зловещей тенью, сжимая в руках маркер. После того, как дело сделано, они с Чонгуком скрываются в своей комнате, наконец давая волю смеху. На следующее утро дверь в их комнату распахивается, и парни с притворным удивлением смотрят на красных от гнева Хосока с Юнги — у каждого на левой щеке нарисован кот, а на правой лошадь. — Они отражают вашу сущность, — выдает Чонгук, а потом ловит едва не рухнувшего на пол от смеха Чимина.