Since we were eighteen

— Ты знаешь, — говорит Марк Джебому, когда Джинен уходит в туалет. Марк не доверяет Джинену совсем, Джебому не доверяет чуть меньше, но держать все в себе, давиться отчаянием молча кажется ему больше невыносимым, — ты знаешь, почему Югем больше не приходит к нам? Джебом приподнимает брови в немом вопросе — самый трезвый и самый мудрый из них из всех. Марк иногда думает — лучше бы Джебом. Не было бы так больно. Марк улыбается колко, ломано и оттягивает ворот свободной футболки. Джебом расширяет глаза, отпрянув на спинку стула, и переводит ошарашенный взгляд с имени под ключицами Марка на его похожее на треснувшую маску лицо. — Боже, Марк… — выдыхает он и больше ничего не говорит. Марк разжимает пальцы, позволяя футболке прикрыть его клеймо, и тянется к коктейлю, втягивая сладко-горькую жидкость через трубочку. Джебом не может подобрать слов утешения, а Марк так хочет их услышать. Он хочет услышать «он обязательно тебя полюбит». Хочет услышать «могло быть гораздо хуже». Даже пресловутое «все будет хорошо» помогло бы ему сейчас. Но Джебом молчит, потому что никогда не умел врать. А Марк и без него знает, что хорошо не будет. У него перед глазами — исказившееся от отвращения лицо Югема, его искривленные в злой усмешке губы, его пропитанный ненавистью взгляд. Его ядовитое «я не педик и никогда им не стану». Марк тогда пытался улыбнуться, глядя на него, пытался сказать, что он понимает, что все в порядке, но проблема в том, что Марк не был в порядке, и уже никогда, никогда не будет. — Марк, я… — Джебом облизывает губы и хмурит брови. — Мне жаль. Я думаю… Думаю, он поймет. Когда-нибудь поймет. К столу возвращается улыбчивый Джинен, и Марк утыкается в свою тарелку с нетронутыми роллами и думает — он уже понял. Уже понял, что не педик.

***

Впервые после того, как Югем увидел свое имя под ключицами Марка (на его сердце), они с ним видятся через два месяца. Не то чтобы Марк не пытался жить нормально. Он так же ходил в университет, так же встречался с компанией, в которой, правда, что-то неуловимо поменялось после ухода из нее Югема, так же пил исключительно капучино и исключительно в кофейне рядом с домом Югема. Марк думает — я так привык. Думает — нет причин что-либо менять. Думает — я прихожу сюда не из-за него. Но когда видит его у одного из столиков, весь мир смазывается, и остается только Югем — такой же высокий, подтянутый, такой же обезоруживающе милый. Марк сглатывает, незаметно проскальзывая к столу у окна, и прячет лицо за раскрытым меню, хотя руки дрожат так, что буквы плывут перед глазами. Он слышит «Югем, обслужи посетителя» и судорожно придумывает пути отступления, но Югем подходит слишком быстро и распахивает свои невозможные глаза, когда Марк кладет меню на столик, побледневший и замученный. — Не знал, что ты… работаешь здесь, — севшим голосом произносит Марк, стараясь не смотреть, но все равно видя, словно Югем — чертово солнце. — Ой ли? — пытается усмехнуться Югем, и, если бы Марк был внимательнее, если бы не думал только о горячих буквах под ключицами (и на сердце), он бы заметил, как судорожно трясутся у Югема ладони. — Прости, я… мне, наверное, лучше уйти… — Марк резко поднимается, и Югем не успевает отойти. Он чувствует горячие ладони на своих лопатках, не дающие ему упасть, чувствует запах молока, исходящий от Югема, и ему так плохо, что почти хорошо. — Да, — рассеянно отзывается Югем, инстинктивно прижимая Марка ближе к себе и ведя носом по его виску. — Наверное, лучше уйти… Одному богу известно, сколько силы воли требуется Марку, чтобы оттолкнуть Югема и вылететь из кафе. Это так жестоко, очень жестоко — обнимать его, шептать что-то на ухо, дать почувствовать близость, чтобы потом обезоружить ледяным равнодушием. Марк бы заплакал, если бы не свыкся с этим уже давно. Югем хватает его за руку, когда Марк успевает пробежать три квартала. Разворачивает его на себя и обхватывает ладонями плечи, глядя прямо в глаза. — Хен, не уходи. Я зря это сказал, я такой дурак, — выпаливает Югем, и нижняя губа у него дрожит как перед истерикой. Марк иногда забывает, что Югем еще совсем ребенок. — Я очень сглупил, хен. Я понял это, когда ты ушел. Марк вглядывается в его лицо и пытается найти там малейший признак насмешки, издевательской грубости. Но видит только беспокойство и робкую нежность — словно отражение своей собственной. — Я не гей, — тут же пытается оправдаться Югем, а потом морщится, понимая, какую ерунду сказал. — Но я думаю… Я думаю, я очень тебя люблю. Мне было плохо, когда ты ушел. Не сейчас, а тогда, два месяца назад. Марк тянет руку как будто во сне, расстегивает верхние пуговицы на форменной рубашке Югема и чуть оттягивает ворот в сторону. У Югема под ключицами — его имя, горячее, почти пульсирующее. Он проводит по нему кончиками пальцев, и его сердце разбивается на миллионы осколков, в каждом из которых отражаются глаза Югема. Марк утыкается носом в щеку Югема и не может сдержать улыбку, когда чувствует, как он крепко его обнимает.