Since we were eighteen

Хосока будит жгучая боль в легких и тяжелый, надрывный кашель. Он резко садится на кровати, скидывая с себя одеяло, включает лампу на тумбочке. Кашель не проходит, наверное, минут десять, — Хосоку кажется, что целую вечность. Кихен уже не прибегает к нему, как делал это в самом начале, — забил на его тупое, отдающее мазохизмом упрямство. Может, это и к лучшему. Хосок не любит показывать свою слабость, а кровать, усыпанная нежными белыми ландышами, обрамленное ландышами имя на его запястье — его самая большая слабость. С ней Хосоку не справиться, как бы он ни старался. Легкие горят огнем, на ладони замирают капельки крови, а из глаз льются слезы. Хосок сползает с кровати, зло стирая влагу с щек, и, пошатываясь, бредет в ванную, цепляясь дрожащими пальцами за стены. Он склоняется над раковиной, умывая горящее лицо прохладной водой, и откашливается еще раз. На белый кафель падают бутоны цветов вперемешку с каплями крови, тут же попадая под сильную струю воды и застревая в сливной решетке. Когда он выпрямляется, тяжело дыша, замечает в отражении прислонившегося к косяку плечом Кихена. Кихен растрепанный, сонный и чертовски раздраженный, зло кусает губу, рискуя разодрать ее до крови. — Три ночи, — почти рычит он. — Скоро ты совсем спать перестанешь. — Прошлой ночью я проснулся полтретьего, — слабо возражает Хосок, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Мне кажется, они ослабевают. — Это не они ослабевают, — шипит Кихен, прищуривая глаза. — Это ты ослабеваешь, Хосок. Ты умираешь. И ты умрешь, если не согласишься на операцию. Хосок пытается улыбнуться, приобнимая Кихена за плечи. — Все в порядке, Кихен, правда, — бодро говорит он, но синие круги под глазами, белая, почти прозрачная кожа и красные от крови губы говорят сами за себя. Выходя из ванной, Хосок хватается пальцами за косяк, чтобы не упасть, и лицо Кихена перекашивается от страха. Он обхватывает его за талию, помогая добраться до кровати, и брезгливо морщится, когда замечает на темно-синей простыне россыпь хрупких ландышей. — Убрать эту мерзость? — с отвращением спрашивает он, но Хосок качает головой, укладываясь прямо на цветы, и подхватывая несколько веточек. — Хочу поспать так. Мне кажется… Знаешь, Кихен, мне кажется, что он сам пахнет ландышами, — Хосок улыбается слабо, но искренне, прикрывая глаза и представляя его рядом с собой. Он представляется Хосоку хрупким и светлым, как эти цветы, нежным и аккуратным. Он слышит, как Кихен вздыхает, чувствует, как прогибается кровать под его весом, когда он укладывается рядом. — Я не понимаю, — шепчет Кихен, укрывая их обоих одеялом, — ради чего ты так страдаешь. Ты не нужен ему, Хосок. Ты даже не знаешь его, чтобы идти на такие жертвы. Если бы ты сделал операцию… Хосок устало морщится, протягивая руку, чтобы выключить свет. — Я не хочу говорить об этом, Кихен, — твердо отвечает Хосок, отворачиваясь. — Спокойной ночи. — Я просто не хочу, чтобы мой друг умер из-за того, кому не то что его смерть, даже его жизнь не нужна, — отчаянно выпаливает Кихен, но Хосок ничего не отвечает. Через некоторое время дыхание Кихена выравнивается, становится тише, — он засыпает. Хосок после приступов не спит — ноющая боль во всем теле не дает расслабиться. Он осторожно встает, стараясь не потревожить Кихена, и выходит на балкон, продолжая сжимать в пальцах веточку ландыша. На улице прохладно, и по коже Хосока ползут мурашки. Он опирается на перила локтями, вглядываясь в медленно светлеющее небо, и ему становится безумно одиноко. Парень, чье имя клеймом выжжено у него на запястье, чей образ клеймом выжжен у него на сердце, — единственный, кто смог бы вылечить Хосока от этого едкого, тяжелого одиночества, но Хосок ему не нужен. Он Хосока, кажется, и даром не хочет. Он так усиленно отрицает его существование, обрекая Хосока на смерть, что это почти смешно. Хосок чувствует себя потерянной душой, каким-то неприкаянным призраком, звездой, упавшей до того, как она успела загореться. Ему больно, он с этой болью живет уже много лет, выкашливая ее ночами на подушку. Эти цветы лезут из него едва ли не букетами, раздирая его легкие в клочья, раздирая его горло в кровь. У него во рту этот привкус крови не проходит никогда, вся его еда с привкусом крови, вся вода, словно напоминание о цене, которую он платит за то, чтобы не стирать Минхека со своего запястья, не стирать его из своей жизни. Он знает, что не протянет долго. Год еще, если повезет — полтора, не больше. Вероятность того, что за этого время Минхек, беззаботно живущий где-то под этим небом, вдруг резко поменяет свое решение и примет Хосока, равна нулю. Хосок не дурак, он это прекрасно понимает, он с этим даже смирился. Смириться не может Кихен, считающий, что у Хосока из-за болезни просто поехала крыша. Но Кихен не меченый, он не знает, что значит иметь метку, что значит принадлежать одному-единственному человеку, даже если ты этому человеку не нужен совсем. Но Хосок знает. Хосок любит Минхека всем своим искалеченным, израненным сердцем, и от любви этой не откажется, даже если она его убьет. А она его убьет.

***

— Я не соглашусь на операцию, — упрямо произносит Хосок и тут же закашливается, сплевывая алые от крови цветки в таз у кровати. Ему тяжело говорить, больно дышать, болезнь почти съела его. Кихен, нависающий над ним, кажется еще меньше, чем есть на самом деле, и лицо у него осунувшееся, бледное от недосыпа и тревоги. — Хосок, пожалуйста, — глаза его наполняются слезами, но он быстро смаргивает их. — Я не хочу тебя потерять, Хосок. Хосок прикрывает глаза. У него нет сил отвечать. Он слышит, как хлопает дверь, слышит злой голос Кихена, успокаивающий шепот врача. — …мы не можем провести операцию без его согласия, господин Ю… — …ему осталось не больше недели… — …это невозможно… Хосок знает, что, если они проведут операцию без его согласия, он вскроет вены, едва выйдя из больницы. Ему не нужна жизнь без Минхека, даже если самому Минхеку он не нужен. Он с детства любил человека, скрывающегося за именем на его запястье, с детства готов был посвятить ему всего себя, и отказаться от него вот так — гораздо больнее, чем терпеть боль от цветов. В конце концов, в такой смерти есть что-то красивое. Дверь снова раскрывается, и Хосок, не открывая глаз, едва слышно произносит: — Кихен, прекрати склонять врачей к преступлению. — Я обязательно скажу Кихену не делать этого, но сейчас позвольте мне поменять вам капельницу, — мягко отвечают ему. Хосок распахивает глаза, оглядывая молодого худенького парня, на котором халат почти висит, и силится разглядеть буквы на его бейдже, но они сливаются в сплошное пятно. Парень склоняется над ним, улыбаясь уголками губ, и Хосок круглыми от изумления глазами смотрит на красивое лицо, на блестящие черные глаза. — Меня зовут… — Ли Минхек, — выдыхает Хосок, и парень замирает, не выпуская его запястье из пальцев и не поднимая глаз от выведенного на нем имени. — Мне сказали, — глухо произносит Минхек, — что тут смертельно больной пациент. Это правда, Хосок? Ты умираешь? Он поднимает голову, встречаясь глазами с Хосоком, и Хосок улыбается почти нежно, кивая в сторону стоящего на полу таза с цветами. Минхек смотрит туда же и отшатывается, его лицо перекашивается от ужаса. — Боже, я не… Я думал, истории с ханахаки просто сказки… — Ты просто не встречал людей, отвергающих своих соулмейтов, — шепчет Хосок, не отрывая жадного взгляда от его лица. Минхек красивый, такой красивый, что ради него можно было не только ландышами, — розами давиться, резаться о шипы, глотать кровь. — Я не отвергал тебя, — Минхек тоже понижает голос, садится у кровати на колени, сжимая дрожащими пальцами ладонь Хосока, поглаживая свое имя у него на запястье, и смотрит на него так пристально, словно не может поверить в то, что Хосок — живой человек. — Я никогда не отвергал тебя, Хосок, у меня не было выбора, когда мои… когда мои родители поняли, что мой соулмейт — парень, когда заставили меня свести мужское имя с себя, когда они заставили меня уехать, они присылали твои фотографии с другим человеком, говорили, что я тебе не нужен, и я поверил, понимаешь? Я поверил им, Хосок… Минхек глотает слова, и слезы льдинками застывают у него на ресницах. Хосок слушает молча, продолжая вглядываться в его лицо с такой жадностью, с какой заблудившийся в пустыне путник припадает к воде. — Я думал, что ты отказался от меня, и поэтому я тоже… — Ты такой глупый, — улыбается Хосок, прерывая его, и слегка сжимает свои пальцы на его ладони. — Как я мог от тебя отказаться? Я тебя так сильно люблю. Минхек смотрит на него огромными растерянными глазами, а потом вдруг подается вперед, мягко целуя Хосока в губы. От него на самом деле пахнет ландышами, думает Хосок, отвечая на поцелуй. Теперь им суждено цвести не в его легких, а в его сердце.