Since we were eighteen

Юту на самом деле тошнит от этого взгляда Минхена — сочувствующего, слезливого, жалобного. Словно этот взгляд может спасти. Словно этот взгляд может помочь. — Прекрати, — кривит губы Юта, они сухие, чешуйки кожи трескаются, Юта чувствует кровь — его неизменный спутник в последнее время. — Прекратить что? — осторожно спрашивает Минхен, он же ничего и не делает, он просто смотрит. Маленький еще, устало думает Юта. Ничего не понимает. Не дай бог ему понять. Имя на его груди, прямо под ключицами, цветет бутонами и горит огнем, есть ли что-то прекраснее и трагичнее невзаимности в их мире? Ландыши пробиваются сквозь кожу, сквозь мышцы и кости, как сквозь плодородную почву, и Юта их ненавидит так же сильно, как восхищается ими, потому что они хрупкие, бело-красные — нежные лепестки, усыпанные рубиновыми каплями его крови. Глядя на них, он представляет того, кто дарит ему эти цветы, не в силах подарить любовь. Тэен нежный, хрупкий, белая кожа, алый румянец на щеках, когда он улыбается, в груди болит сильнее, сотни цветов рвутся наружу сквозь тонкие линии имени, словно желая увидеть Тэена, посоревноваться с ним красотой. Может ли что-то сравниться с красотой Тэена? Одежда натирает, ломает хрупкие стебли, пропитывается кровью Юты, но Тэен не знает о цветах, не знает о своем имени на чужой груди, он счастлив в своем неведении, улыбается неизменно широко, принося ему непреднамеренную, но от этого не менее невыносимую боль. Юта его не винит. Как он может?.. Тэен и не виноват ни в чем. Просто так получилось — у Тэена на теле имя Джэхена, а у Джэхена — имя Тэена. Юта оказался третьим лишним. Это было бы смешно, если бы не было так больно. Только Минхен знает о его личном конце света, увидел однажды, как Юта пытался срезать стебли, рыдая от боли, и стебли истекали кровью, словно скорбели по умирающей любви. — Почему ты ему не скажешь? — Минхен старается, чтобы его голос звучал ровно, но Юта слышит только жалость, жалость, жалость и стискивает зубы. — Незачем все рушить, — цедит он, сердце бьется с перебоями, обвитое цветами, не способное больше с ними бороться. — Но тебе же больно! — повышает голос Минхен, но отчаянья в нем все равно больше, чем Юта желает слышать. Как будто у Минхена есть право на отчаянье. — Пройдет, — пытается улыбнуться он. — Не переживай так за меня. Он не говорит Минхену, что боль — это переходная станция, следующая станция — смерть, и Юта знает, что приближается к концу. Можно вырезать имя с кожи, но как вырезать его из сердца? — Юта-сан, — добродушно улыбается Тэен, у Юты кожа расходится, словно масло под ножом, и ему хочется кричать от боли, но он лишь стискивает зубы сильнее, — пойдешь с нами в… — Юта-хен сегодня со мной останется, — вырастает буквально из-под земли Минхен, прикрывая Юту собой, и он высокий, плечи широкие, когда только успел так вымахать? Юту раздражает, что он всегда рядом, но в этот раз он искренне благодарен. Сил нет вымученно улыбаться Тэену и Джэхену в лицо и истекать в это время кровью. Тэен не настаивает, уходит, и Юта утыкается лбом между лопаток Минхена, обвивая руками его талию, тихо благодарит, не зная, понятия не имея, что под слоями одежды у Минхена его имя расцветает незабудками.