Since we were eighteen

— Блять, — шипит Минхек, кончики пальцев у него дрожат, глаза бешеные, совершенно сумасшедшие. Чжухон знает, что выглядит не лучше, адреналин кипит в крови, будто неразбавленный наркотик, и ему кажется, что сейчас он может свернуть горы, высушить океаны, сейчас он способен на что угодно. У них на заднем сидении машины три плотно набитых деньгами сумки, на хвосте — пять полицейских машин, за спиной — лишившийся нескольких миллионов банк с двумя трупами. Они не планировали стрелять, они никогда не были убийцами, но все вышло из-под контроля. Два ребенка, которые просто хотели вылезти из нищеты, — в этом нет ничего плохого, так они думали. Все воруют, думали они. Все так живут, так чем мы хуже, думали они. Кровь убитых не попала на Чжухона, ни капли, но он все равно чувствует ее — вязкую, горячую — на своих пальцах, она стягивает кожу, прожигает до костей. Они никогда не были убийцами, но им пришлось. Чжухон судорожно сжимает руками руль, вжимает педаль газа в пол, улицы полупустые, они выехали далеко за пределы центра, но полицейские не отстают. Его сердце колотится так сильно, что грозит остановиться. Минхек на соседнем сидении ругается громко и выразительно, и Чжухон знает, что ему гораздо страшнее, потому что он боится не за себя. У Минхека дома — прикованный к инвалидной коляске Хосок, Минхек ради него ввязался во все это, ради него одного. Он бы и умер ради него, и из-за него одного отчаянно умирать не хочет. Чжухону возвращаться не к кому, нет человека, ради которого можно жить, и это — главная причина, по которой ему хочется жить. Чтобы найти его. Этого человека. — Ты, блять, говорил, что у тебя все просчитано, — шипит Минхек, впиваясь пальцами в ручку двери. — Что ошибки быть не может, что все пройдет гладко… — Заткнись, — цедит Чжухон, у него самого нервы на пределе, он умный, расчетливый, но не всемогущий. Он действительно все просчитал. Все действительно должно было быть гладко. — Все будет хорошо. Тебя я вытащу. Минхек примолкает, Чжухон краем глаза замечает, как он достает телефон. — Хосок, — его голос сразу меняется, становится мягче, спокойнее, будто не они сейчас сбегают от полиции, будто не их приказано поймать — живыми или мертвыми. — Хосок-и, ты как? Со мной все хорошо… Мы с Чжухоном едем домой. Ты меня не жди, ложись спать. Без намека на слезы, Минхек произносит это все без намека на слезы, но Чжухон знает, что, если взглянуть на него сейчас, каждая черта его лица будет искажена отчаянием. Чжухон резко сворачивает, отчего Минхек буквально впечатывается в дверцу машины, и останавливается. Минхек округляет глаза. — Какого хуя… — начинает он, но Чжухон быстрым движением хватает с заднего сидения сумку с баблом, впихивая ее в руки ошалевшего Минхека. — Выходи из машины и беги, у тебя пять минут, — приказывает он. Минхек открывает рот, чтобы возразить, но Чжухон сумасшедше скалится, размахиваясь и впечатывая кулак в его скулу, чтобы он очнулся. — Беги, мать твою! После этого Минхек открывает дверцу, и сначала ноги его подгибаются, но потом берет себя в руки и молнией скрывается в подворотне. Они город знают, как свои пять пальцев, отсюда Минхек окольными путями придет сначала к месту, где они должны были деньги спрятать, а потом — домой, к Хосоку. Хосок не будет спать, пока Минхек не придет, Чжухон уверен. Поэтому он так поступает. Они-то с Минхеком уже конченные, их приговор давно подписан, но есть еще Хосок, Хосок такой хороший, он точно страдать не должен. А без Минхека он будет страдать. А без Чжухона страдать будет разве что бездомный кот, которого он иногда подкармливал. Улица взрывается воем сирен, и Чжухон бросает мельком взгляд на себя в зеркало — лицо белое, безумное. Ему даже не страшно. Минхек всегда говорил, что он чокнутый. Чжухон выходит из машины, сжимая в руках пистолет. Нет уж, он не сдастся так легко. Лучше сдохнет, но за решетку не пойдет. Последнее, что он видит, прежде чем в него выпускают пулю, — это нахмуренное, серьезное лицо. Он смотрит в глаза, — темные, глубокие, — замечает, как они изумленно распахиваются, как рука полицейского, в которой тот держит пистолет, стрелявший в Чжухона, вздрагивает, опускается. Чжухон смотрит и смотрит в его глаза, даже боли не чувствует, пока в него стреляют вновь и вновь. Он смотрит в глаза сделавшего первый выстрел полицейского… …и мир вокруг окрашивается в яркие цвета, прежде чем потемнеть навеки.