Since we were eighteen

Не то чтобы Чимин очень ждал свой двадцать первый день рождения. Просто, ну, кто не любит день своего рождения? Особенно двадцать первый. Наверняка всем интересно узнать, кто же его соулмейт. Это нормально. Это совершенно естественно. Ладно, окей, Чимин очень ждал свой двадцать первый день рождения с того момента, как впервые узнал о соулмейтах. То есть, около одиннадцати лет. Одиннадцать лет два месяца и три дня, если быть точным. Он мечтал о своей будущей родственной душе все время. Думал о том, что она делает прямо сейчас. Воображал, как обнимет ее — она обязательно будет ниже, так, чтобы он мог целовать ее в макушку. У нее будет нежный, мелодичный голос. И она будет отлично танцевать, чтобы у них мог получиться дуэт. А еще, самое главное, у нее будут очень нежные губы. Самые нежные на свете. Больше всего за эту маленькую вечность он мечтал, что кто-нибудь изобретет прибор для ускорения времени, чтобы ему не пришлось так долго ждать, потому что ожидание вытягивало из Чимина нервы и наматывало их на кулак. Не буквально, конечно. Это все метафоры. Чимину казалось иногда, что вся его жизнь — одни сплошные метафоры. Не очень, к слову, положительные. Просто годам к тринадцати Чимин понял, что люди вовсе не придают этому такого большого значения. Ну родственная душа. Ну человек, идеально тебе подходящий. Ну судьба. Ничего особенного. Чимину же хотелось схватить каждого такого равнодушного за плечи и, встряхнув, закричать в лицо «как ничего особенного?! это же чудо! твоя половинка! любовь на всю жизнь!». Чимину казалось, что люди очень, очень странные. А людям казалось, что странный — Чимин. И это бы не особо его трогало, потому что, по сути, для него имел значение только его будущий соулмейт. И всех все устраивало. Пока не появился Чон Хосок. Чон Хосок ввалился в танцевальный зал, когда Чимин занимался там с Чонгуком, и указал на все их ошибки, хотя его, к слову, никто об этом не просил. А потом его назначили куратором в их первом танцевальном конкурсе, и об этом Чимин тоже никого не просил. Просил об обратном, но убирать Хосока никто не торопился. А потом как-то так вышло, что лучший друг Хосока, Мин Юнги, оказался родственной душой Чонгука, лучшего друга Чимина, а там — хочешь-не хочешь пришлось с Хосоком пересекаться. Хосок всем нравился. Серьезно, абсолютно всем. Хосок был жизнерадостный, легкий на подъем, помогал каждому, кто просил его о помощи. В общем, ангел, а не человек. И Чимину он, если быть честным, тоже понравился сначала. И нравился до тех пор, пока Чимин в каком-то общем разговоре не проронил случайно, что он очень ждет свою родственную душу, и что представляет себе идеальную, прекрасную девушку, которая будет подходить ему по всем параметрам, которую он будет обожать, которая будет обожать его, как у них все чудесно будет. Вот тогда Хосок впервые показал свое истинное лицо. Он скривился и выплюнул неприятные, словно ядовитые, слова: — Никогда бы не подумал, что ты такой наивный придурок, Чимин. А потом говорил ему это постоянно. Не прямо, конечно, а взглядами, поступками, всем, чем только мог демонстрировал, насколько ему неприятен Чимин. А Чимин искренне недоумевал, что он такого сказал. Недоумевал, недоумевал, а потом устал недоумевать и решил на Хосока забить. Пусть катится со своим скептицизмом к черту. Он просто не знал, что Хосоку уже двадцать один. Узнал он об этом в свой двадцать первый день рождения. Он тогда не мог заснуть от волнения, хотя лег специально в девять, чтобы выспаться. А, когда проснулся, боялся открыть глаза. Сердце его колотилось от предвкушения, как бешеное. Прямо сейчас он мог узнать, кто предназначен ему судьбой. Столько лет он ждал, что сейчас это все тоже казалось просто сном. Решительно сжав кулаки, Чимин распахнул глаза и отшатнулся, едва сдержав рвущийся наружу вскрик. Он сидел на полу их танцевальной студии. Часы на стене показывали начало первого ночи. Из отражения зеркала на Чимина смотрел Чон Хосок с выражением абсолютного ужаса и недоверия на лице. Никакой милой девочки, подумалось Чимину, прежде чем глаза его снова закрылись, а сам он вернулся в свое тело.

***

— Ты все знал! — обвиняюще выкрикнул Чимин в невозмутимое лицо Хосока. На часах было два ночи, и Чимину понадобился ровно час, чтобы приехать из дома в студию. Конечно же, Хосок его ждал. — Мне исполнилось двадцать один три года назад, — пожал плечами он. — И ты мне не говорил! — не снижал тона Чимин. — Ни слова не сказал! Хосок вдруг подался вперед, угрожающе прищурившись. — Когда я должен был? Когда ты рассказывал, как встретишь свою милую девочку? Когда размышлял, блондинка она будет или брюнетка? — шипел он, приближаясь почти вплотную к лицу опешившего Чимина, и в глазах у него было столько злости, столько отчаянной обиды, что Чимину стало почти тошно. — Да я чуть не придушил тебя прямо там! Чимин смотрел на него, глупо моргая. Хосок не похож на милую девочку, даже если очень хорошо приглядеться. У Хосока волосы вообще рыжие, но зато мягкие — Чимин трогал однажды, когда Хосок рухнул к нему на колени головой. И он ни на сантиметр не ниже Чимина, так что поцеловать его в макушку он сможет, только если встанет на цыпочки, а сам Хосок немного нагнется. Да и голос у Хосока грубоватый, не мелодичный ни разу, зато с приятной хрипотцой. Но танцует он очень хорошо. И дуэт из них просто отличный. А еще у Хосока — нежные даже на вид губы, вот они точно как у девочки, точно такие, как он мечтал — светло-розовые, без единой сухой трещинки, пухлые и красиво очерченные. Чимин недолго думал, прежде чем податься вперед, чтобы попробовать их на вкус. И вкус ему понравился тоже. Ни у одной девочки такого точно нет. — Три года тебя, мудака мечтательного, ждать пришлось, — прошептал Хосок, когда Чимин отстранился. А потом, подумав, добавил: — Но все-таки это того стоило.