Since we were eighteen

Чангюн оставляет смазанный поцелуй на острой линии челюсти, спускается ниже, слабо прикусывая судорожно бьющуюся жилку на шее, Кихен громко высоко стонет, и едва ли в этом мире найдется звук, который Чангюн любит сильнее. Кихен путает пальцы в его волосах, чуть оттягивает, заставляя Чангюна зарычать. Он скользит ладонями по гладкому телу Кихена, гладит бережно, целует нежно — в каждом прикосновении, в каждом взгляде, в каждом рваном выдохе столько безграничной, бесконечной любви, что ей можно было бы наполнить всю вселенную. Чангюну кажется — люби он еще хоть чуточку сильнее, его бы разорвало. Он бы просто разлетелся на атомы, потому что вынести это — почти невозможно. Он целует Кихена в кадык, когда тот откидывает голову, оглаживает белые плечи и даже не морщится, когда Кихен царапает его спину. Он входит в него медленно, смакуя удовольствие, жадно ловя каждую эмоцию на красивом лице. Ему так хорошо, Кихен такой узкий, и нет ничего прекраснее, чем их занятия любовью, весь мир исчезает, когда они смотрят друг другу в глаза, пока Чангюн осторожно двигается, давая Кихену привыкнуть, в отчаянном желании сделать приятно, в животном страхе причинить боль. Кихен закусывает губу, заламывает брови в немой мольбе сделать уже хоть что-то. Чангюн растягивает время, растягивает удовольствие, растягивает Кихена, секунды превращаются в минуты, тяжелое дыхание превращается в звучные стоны. — Я люблю тебя я люблю тебя я люблю тебя, — без остановки шепчет Кихен ему в губы, трется носом о шею, раздирает кожу на руках Чангюна в кровь, — я люблю тебя люблю люблю только тебя ты слышишь я люблю тебя, — словно от этих слов зависит вся его жизнь, словно, не скажи он это, Чангюн исчезнет, растворится в воздухе, оставив Кихена одного со своими страхами. Кихен не верит, а Чангюн не знает, как его убедить, что он весь — его, от макушки до пят, целиком и полностью. Он прижимается губами к его приоткрытому рту, прерывая поток бессвязных признаний, целует нежно, ласково, в контрасте с резкими быстрыми толчками. — Я люблю тебя, — в последний раз повторяет Кихен, а потом проводит кончиками пальцев по покрытому рваными, оставленными им самим царапинами имени на предплечье Чангюна. Не его имени.