Погребок

Аурванг хочет порезать укроп с петрушкой побыстрее, чтобы вернуться к ребятам. Небось, шалаш после вчерашнего дождя уже починили. — Маленький, а уже гном, — говорит эльф. И чего он у них в гостях позабыл? — Ты не режешь зелень, ты ее мнешь, терзаешь! — Я не маленький, — огрызается Аурванг, но режет точнее, медленнее. Вроде, и вправду лучше выходит. — Конечно, он не маленький, — вступается Аустри, который вернулся из погреба с куском сала. — Он вместе со мной готовит обед отцу. — А это тебе зачем? — На шкварки. — Шкварки?! — эльф сначала вскакивает, потом смеется. — А ведь какой рецепт мы Сосенкам к весне подарили: замечательные лепешки с зеленью. Но люди муку заменили яйцами, а вам, гномам, без шкварок жизнь не мила. Аустри пристраивается за столом рядом с Аурвангом и ржет: — Ой, не мила! Оно конечно, утащить жареный ломтик со сковородки хочется, но шалаш все-таки важнее. Аурванг отдает брату миску с травой, кое-как споласкивает нож и убегает играть. Но его зовут обратно совсем рано. Так рано, что даже запах готового весеннего пирога совсем не радует. — Чего тебе? — бурчит Аурванг. — Пирог отцу снесешь? Не тяжело? — и Аустри дает ему корзинку с чугунком. — Как это? Сам? Один? — Ага. Ты уж прости, братишка, мне бы еще по делу с нашим гостюшкой потолковать... Ты с отцом вместе пожуй, хорошо? Аурванг забывает и про обиду, и про игру, и про вредного эльфа, который обозвал его маленьким. Аустри разрешает ему самому пойти на рудник! Вот это да! Знакомая дорога, исхоженная вместе с отцом и братом, кажется вдруг чужой и немножко страшной. То дерево скрипнет гадко, то кусты похожи на мохнатого зверя, то птица громкая — не орет, а словно плачет. Зато камни не подводят, камни и камни, свои, родные. Если наступить на камень, он завсегда подскажет: прочно ли держится или выскользнет из-под ноги. Послушай хорошенько — он и подскажет. Аурванг останавливается и задирает голову вверх. Пузатые горы, серые по непогоде, все в клочках облаков, успокаивают. Вкуснейший запах шкварок в пироге здорово веселит, и он шагает вперед. И все-таки в руднике, у самого входа в шахту, ему становится совсем спокойно. Аурванг разглядывает внимательно толстенные бревна, которыми укрепляют потолок и стены. Вспоминает, как строили шалаш, как потом чинили, смотрит на бревна и думает: а хорошо ли они защищают его отца? *** Замок Лебедя, светло-серый до белизны, обманчиво изящный, он посетил аж три года назад. Но до сих пор помнит его отчетливо, словно выгравированный на изнанке глаз. И уж совершенно точно Аурванг помнит мелькнувшую тогда мысль о слабом месте замка: под него несложно было подвести одну, а то и две мины. Там, где для защитников крепости была слепая зона, грунт вполне подходил для безопасного подкопа. Но с хозяином замка он не имел права об этом говорить. По политическим причинам. Два дня назад по дороге домой он случайно узнал, что Лебедя все-таки взяли во время незначительного местного конфликта. Взяли, правда, не благодаря подкопам, а по соглашению сторон после осады, подкупа и пожара на складах с продовольствием. Но кое-что касалось и минёров. Многие из них погибли, когда почти уже пробились к замку с одной стороны. Но как? Почему? В пути Аурванга постоянно что-то отвлекало. Зато в тишине родного дома да за кружечкой эля, набросав на бумаге по памяти план замка и его окрестностей, он мог не спеша поразмыслить над тем, в чем же ошиблись при подкопе и как бы он сам решал эту задачу. — Эй, братишка, закуси, покуда горячее! Яичница, щедро набитая шкварками, грибами, сыром и какой-то пахучей травой, и впрямь стоит того, чтобы съесть ее срочно, с пылу с жару. Аурванг, не отвлекаясь от набросков на бумаге, отрезает кусок, жует, заливает сверху элем, опять берет нож... Замирает. Нет нужды оборачиваться, чтобы знать: Аустри сидит на лавке, на своем любимом месте у окна. Локтями уперся в стол, положил задумчиво бороду на сцепленные пальцы — отцовская поза. И глядит на своего младшего брата, которого носит месяцами вдали от дома, глядит с ласковым прищуром, ни о чем не спрашивает, ничего не просит. Ну хотя бы вроде: «Эй, бросил бы ты свои чертежи на часок, уважил бы старшего брата завлекательным рассказом». Чего Аурванг не знает, так это причины. Почему Аустри терпит и не просит? Да и знать не желает. Спокойствия ради. Последний кусок вкуснейшей яичницы кажется пресным и холодным. Аурванг улыбается через силу. — Слушай, Аустри, с отрочества помню твои смехуёчки про задницу. А чего про яйца-то не шутишь? — Ну ты сказанул! С яйцами не шутят. Яйца — это святое! *** Аустри просыпается от звона в собственной голове. Ну да, три дня в кузне, заказ такой, что не продохнуть. Вроде глупый, не польза, а сплошная барская потеха: эдакий фонтан механический, что вино разливает. Но деньги заказчик платил хорошие, работа сложная, вот и сошло семь потов, пока сделали. Теперь звон от наковальни в башке остался. И муть еще. Понять бы, сколько он проспал? И откуда запах такой в его холостяцком доме? Хлебушек поджаристый, мясцо вроде бы... Аустри свешивает ноги с кровати и вдруг понимает: он же в кровати, а не на топчане на кухне, где отрубился давеча. И не в рабочей одеже, а в домашних штанах, рубахе и жилетке из овчины. Чудеса, не иначе! Он с удовольствием идет по натопленной хате, чтобы найти источник этих самых чудес. — Выспался? — улыбается Аурванг. Широко, от уха до уха. Совсем перестал стесняться того, что рожу-то огнем попортило. Аустри целует брата в обожженную щеку, замечая попутно на печи румяные ломтики хлеба, частью с салом и лучком, частью — с яйцами посередине. — Ой, сладко поспал! Ты когда приехал-то? — Да к ночи. Прости, тебя не добудился. И песни тебе под ухом орал, и про девочек с круглыми задницами рассказывал, и кулаком по стене дубасил — а ты храпел и храпел. Они расставляют на столе тарелки с вкуснятиной, кружки с медом и усаживаются друг напротив друга. Аустри сначала отправляет в пузо три ломтика хлеба, а потом уж поучает младшего брата: — Ну разве ж это дело — про девочек рассказывать! Вот если бы ты мне девочку привел да ладную попку под руку мне подложил, от тогда бы я точно вскочил. Свеженький, что огурчик!.. А кстати, у меня вроде огурцов чуток было, солененьких... — Именно, что чуток, — качает головой Аурванг. — С собой в горы возьмем — огурцов, я еще яиц наварил, соседка колбасы продала... Если ты не против. Из открытого окна все еще тянет ночным холодом, но скалистые верхушки весело разгораются в лучах солнышка, да и птицы орут вполне бодро. — У нас тут ручеек новый силу набирает, будто бы ты его еще не видел. На Толстой горе, там еще камни шептались, помнишь? Аурванг виновато улыбается: — Честно — не помню. Но, выходит, шептались не просто так, раз уж ключ забил? На черные спросонья сосны тоже наползает солнце. Усталость после трех дней пахоты уходит, словно и не было ее. Теплеет. Они вдвоем собираются в горы. А надолго ли? Аустри не спрашивает. Никогда не спрашивает.