Погребок

Эти выписки из «Канона врачебной науки» и других, менее прославленных трудов, пахнут временем и новизной. Рашид берет их в руки редко. Листы не истрепанные, не засаленные, целые, и это естественно. Ведь на заре «карьеры» — о, как прекрасно, что родители не слышат это слово! — он пообещал себе изучать травы, чтобы создавать снадобья. А не роскошную косметику для состоятельных людей. «Если мирру смешать с миртовым маслом и ладаном, то она помогает укреплению волос, делает их крепче, гуще...»* Крапива, ромашка? Не для дочери наиба судьи. «Миррой с вином и квасцами смазывают подмышки, и это уничтожает дурной запах от них». Все верно, учитель в медресе обязан подавать пример ученикам, в том числе своим видом и запахом. «Мирра — хорошее средство от хронического влажного кашля, астмы, «стоячего дыхания» и болей в боку». Подмастерье гончара вряд ли позволит себе лекарство из драгоценной смолы, а что больному астмой вредно возиться с глиной — так на все воля небесных родителей, значит, таково его испытание. Рашид перебирает кусочки душистой смолы, похожие на тусклый янтарь. Нечасто в его лавчонке появляются столь роскошные средства. Он вольный аптекарь, он может себе в убыток использовать мирру как снадобье от астмы, никто не запрещает. Он может пустить ее на косметику, получить хорошие деньги, починить ткацкий станок для жены, побаловать сыновей сластями, вероятно, отложить что-нибудь в шкатулку «для бедных». Больной подмастерье все равно ведь не выздоровеет, а его любимой Гарам хоть иногда нужна помощь от бестолкового мужа. И все-таки... все-таки... Раздается легкий стук в дверь. Не просьба войти, а предупреждение. Рашид оставляет пасмурные мысли, но не смолу. — Папа, ты занят? — Как раз хотел заварить чай. А ты полюбуйся, понюхай: это мирра, настоящая! Пока Рашид вешает чайник над огнем и выбирает из мешочков тот, что пахнет грубым зеленым чаем и мятой, Раджи молчит. — Что Джамиль, остался с мамой? — Нет, он сегодня ночует у дедушки с бабушкой... А знаешь, кого напоминает мне мирра? Рашид садится к столу напротив сына, изучает усталое к концу учебной недели лицо. Раджи идет усталость: синева под глазами и серьезный вид подчеркивают детскую невинность кожи. — Не что, а кого? — Кого. Маму. Ведь ее глаза похожи на темный мед или янтарь, как и мирра. И мама такая же утонченная. Мирра пахнет ярко, но не... крикливо. Можно так сказать о запахе? — Пожалуй, — Рашид отмечает про себя, что Раджи унаследовал и цвет глаз, и общее изящество матери, но он никак не тянет на мирру. — Однако ты печален. Из-за того, что Джамиль не пошел с тобой? — Нет-нет! То есть... Он остался на пару дней, и я буду скучать. Но у дедушки с бабушкой гости, друзья дяди Джафара с детьми. Джамилю весело со своими ровесниками, пусть поиграет, — Раджи легко встает с места, едва вода в чайнике начинает бурлить. Он заваривает чай, но не садится на лавку, а стоит у стола, нервно теребя бахрому скатерти. — Папа, видишь ли, мне кажется, я плохой человек. — Что? Почему? Остальные слова — «солнце мое», «нет никого лучше тебя», «обними меня и не говори глупостей» — Рашид поспешно проглатывает. В воспитательных целях. — Вот Джамиль — хороший. Он добрый, он любит бабушку и дедушку, радуется им. А я... А мне там... Скучно. И тоскливо. Я не уверен, что я люблю их. Но я должен! «А я их люблю?» — в который раз за последние лет пятнадцать спрашивает себя Рашид. — Ты должен не огорчать их, Раджи. По крайней мере, без особого повода. Ты должен приходить к ним в гости, выказывать почтение, помогать по мере сил, не грубить, — он разливает по чашкам чай и добавляет сахар. — То, что ты кого-то не любишь, не делает тебя плохим. Знаешь, как говорят поэты? Сердцу не прикажешь. — Поэты воспевают добродетель почитания родных. — Поэзия противоречива. Они оба тихо смеются и берут в руки чашки. Драгоценная мирра убрана в баночку. Душный вечерний воздух становится свежее от мяты, а вызывающий горько-сладкий вкус забирает усталость. Но не переживания. — Ты тоже печальный, папа. — Да, ты прав. Но, Раджи, прости, я бы не хотел обсуждать причины моей печали. Откровенно говоря, я устал от нее, устал за прошедшую неделю и просто хочу пить с тобой чай. — А я устал от учебы, — Раджи пересаживается на лавку к Рашиду, берет его под руку и жмется щекой к его плечу. — Ну это все! Расскажи мне что-нибудь смешное про дядю Хасана. — Слушай. Однажды дядю Хасана спросили, почему он завел себе маленькую лошадку, а не осла. На что он ответил: «Нам на двоих одного осла достаточно. Второй — это уж слишком!» Но на самом деле со своей кобылой он познакомился так... *** Раджи переписывает конспекты и дневники отца мелкой вязью, и у него слезятся глаза. Но в небольшую тетрадь должно войти самое важное, а важного так много... «Брюхо зайца, взятое, как оно есть, то есть со всеми внутренностями, и сожженное на сковороде, превращается в средство для рощения волос на голове». Нет, пожалуй, его не слишком заботят чьи-то лысины. Так, дальше, дальше... Зверобой. «Лекарственная повязка из его листьев помогает от ожогов огнем и заживляет большие раны и злокачественные язвы». Это уже интереснее. Впрочем, у ибн Сины указаны далеко не все полезные свойства зверобоя, которые есть в личных записках отца. — Раджи, пора отдохнуть! Идем пить чай! — зовет его дядя Джафар. В ноздри хлещет резкая смесь запахов. Специи, мед, сласти, благовония заполняют все пространство комнаты до отказа. Но мята сильна, очень сильна, она пробивается сквозь эту роскошную вонь, да вот в чем дело: это все равно мята, собранная и заваренная не отцом. — Ты слишком много учишься, — улыбается мама и глядит на маленькую сестренку. — Он такой прилежный умница, правда, Джафар? — Правда, милая Гарам, ты прекрасно воспитываешь сына. И всякое усердие заслуживает похвалы. Раджи, попробуй этот миндаль в сахаре! — Благодарю, дядя, — Раджи складывает перед лицом ладони, а потом послушно тянется к орехам. Он должен выказывать почтение. — Спасибо, мама, — он должен помогать по мере сил. — Подержать маленькую? Ты, верно, устала. — Да-да, она чудесно спит у тебя на руках! Раджи осторожно прижимает к себе крошечное существо и легонько покачивает. Сестренка улыбается ему доверчиво и солнечно, как много лет назад улыбался Джамиль. Мама восхищенно ахает: — Чай просто волшебный! Не огорчать... Ты не должен огорчать близких! — Мама, а какая мята тебе нравится больше? Эта, со специями, или с зеленым чаем? — Конечно, эта, — мама блаженно прикрывает глаза, ей хорошо, она ведь не поняла настоящего вопроса. Ночью Раджи продолжает переписывать заметки отца, как и сегодня, и вчера, и третьего дня. Но если прежде он делал это на всякий случай, то сегодня он точно знает, что сбежит из дома. Он не должен огорчать маму или дядю? В самом деле? А за что же тогда его самого огорчили отец и брат, почему они ушли, зачем умерли? Как они посмели оставить его одного? Нет-нет, нельзя плакать. Некогда. «Тимьян способствует пищеварению, а тимьяновый сироп сильно устраняет несварение желудка и недостаток аппетита». *** Когда Раджи входит в лабораторию отца, тот не поворачивает головы. Он сосредоточенно отмеряет разные измельченные листья, плоды, еще что-то. Глазомер нежити столь точен, что впору сомневаться, нужны ли ему шкалы на стаканчике, а движения рук безупречны. В отличие от характера. Раджи знает: отца лучше не донимать сейчас расспросами. Поэтому он старается незаметно прошмыгнуть на кухню. — Я пока занят. Поищи что-нибудь... должно быть съедобное. Рашид удивительно точен. Съедобное на кухне имеется. Съедобное, но не готовая еда. Впрочем, Раджи не привередлив даже после ночи у постели больного ребенка и долгих часов в седле. Он разбивает на сковородку яйца, режет все, похожее на зелень и овощи. Чуть позже заваривает мяту и не глядя нашаривает на полке мед. У отца непременно есть гречишный мед — цвета его, Раджи, глаз. После того, как он буквально заглатывает пять яиц и огромную миску салата, дверь в комнату открывается. Холодные руки мнут его усталые плечи, а мята, выращенная и собранная этими руками, чуть освежает муторные, невеселые мысли. — Ты печальный, солнце мое. — Да, папа, но я меньше всего хочу говорить об этом. То, над чем ты там колдовал, куда интереснее. — Обойдешься. Ты сейчас уснешь носом в чашке и ничего не поймешь. Оставим до утра. — Нет, постой! — Раджи торопливо листает потрепанную пачку собственных конспектов, написанных мелкой вязью. — Мята, мята... «служит лекарственной повязкой на гнойники»... «повязки на лоб от головной боли»... «помогает от укуса бешеной собаки»... Слушай, почему ты до сих пор не вычеркнул эту чушь? — Потому что всем моим ученикам известно, что от бешенства нет снадобья. Забывал. Давай вычеркну. — Сейчас. «Останавливает кровавую рвоту», «укрепляет желудок»... «Способствует половым сношениям»... И ни слова о том, что я должен проснуться! Что ж, ты выиграл. Расскажешь о своем колдовстве утром. Отец снисходительно улыбается в ответ на его смешные заигрывания. Раджи сонно плавает в прохладе этой улыбки, в аромате мяты, в бликах заходящего солнца на поверхности меда. В конце концов он не выдерживает: — Папа, знаешь, как я ушел из дома? Из-за мятного чая, заваренного Джафаром. — Позволь, я угадаю. Кардамон и гвоздика — самое невинное, что добавил к чаю мой брат. — Да. Я люблю пряную кухню нашей родины, но есть же какая-то мера. Твое лекарство сложное, вероятно, ты потратил на него изрядно времени. Но ты отмерял, мы не усложняем наши рецепты больше необходимого. — Раджи, если это метафора, то она красива. Если ты подбираешь аналогию поступкам людей, то она дурна. — Это метафора. Чтобы не злиться и не орать, — Раджи берет руки отца в свои, сжимает крепко, не опасаясь, что причинит боль. — Я всю ночь присматривал за больной девочкой. Горячка проходила, но на всякий случай... В прошлый раз у нее болел живот. В позапрошлый — уши. До этого была бессонница, а еще раньше — понос. Но в принципе ничего опасного. Я прихожу в эту семью, прости за цинизм, потому что родители малышки недурно платят. Они вообще очень ответственные родители и над кроваткой больной дочери не ссорятся никогда. Хотя в периоды между ее хворями живут как кошка с собакой. Папа, у меня галлюцинации? — Скорее всего, нет. Я тоже знавал пациентов, чьи болезни происходили скорее от души, чем от тела. Правда, тогда речь шла об их собственных душах, а ты имеешь дело с ребенком, который так реагирует на проблемы родителей. Но... Ты поделился с ними своей гипотезой? Раджи допивает мяту залпом и молчит, пока отец ставит воду на огонь. Потом отвечает, внимательно глядя на чашку, а не в требовательные черные глаза. — Нет, не делился. Может быть, они прогонят меня, и тогда прощай добрый заработок. И при этом я не уверен, что они выяснят свои отношения прямо, что девочка не будет болеть и дальше. К ним придет другой врач, так почему деньги должен получать он, а не я? — Солнце мое... — в голосе отца невероятно сочетаются осуждение и сочувствие. Раджи наскоро перебирает мысли и чувства. Ему бесконечно жаль бедного ребенка, который в свои три года вытаскивает на своих маленьких плечиках целую семью. Его раздражает ее противный характер, как и вежливые лица ее родителей. Которые не скупятся, оплачивая его услуги. Это совершенно новая задача в его медицинской практике, привлекательная и полезная. Нет, выходит какое-то слишком сложное уравнение. Не для вечерних часов. — У меня с неделю на раздумья. Что-нибудь решу, — Раджи благодарно кивает отцу, когда тот вновь наполняет его чашку. — Но возмущает вот что: почему люди не поступают просто? Зачем ищут столь извилистые обходные пути, которые, к тому же, кому-то вредят? Почему эти двое не поговорят прямо, честно, не откроют свои сердца, не важно, чем наполненные: гневом, обидой или же любовью? Я не понимаю, за каким шайтаном отношениям нужны ритуальные пляски, а мятному чаю — весь ассортимент лавки со специями. Рашид скептически поднимает бровь. — Ребенок, допивай мяту и ступай отсыпаться. Ты ничего не соображаешь, если мыслишь как проповедник, а не как врач и политик. Скажи, ты поступил честно, когда ушел из дома? — Не совсем. Будь я постарше, объяснил бы свой выбор маме. Ее, в отличие от дяди Джафара, я все-таки любил. — Для четырнадцатилетнего подростка ты поступил достаточно честно. Хорошо, а теперь представь мир, в котором люди любят тех, кого хотят любить, занимаются тем делом, которым хотят заниматься, ненавидят тех, кого хотят ненавидеть, и уходят оттуда, где им плохо. Представил? Как жрец или князь будут держать в узде таких людей? Как заставят гнуть спину на опостылевшей работе, чтобы выполнять то, что должно? Как продать лишний мешочек специй тому, кто хочет просто пить мяту? Раджи хмуро любуется самодовольным лицом Рашида. Нет, ну лопнет же сейчас, нахальная нежить, которой не нужен сон! А потом он соображает, как отомстить отцу, и мгновенно добреет: — Кстати, недавно у твоего названого брата случился припадок поэзии. Он тебе еще не читал? Нет? Ну, надеюсь, он будет не в обиде, если я прочту: Изучаешь цветы в ароматном саду. Пропадаешь в болезней зловонном аду. Отдаешься другим, ни о чем не жалея... Да постой! Поцелуй у тебя украду.