Никогда не прощу

Хорошо — что никого, Хорошо — что ничего, Так черно и так мертво, Что мертвее быть не может И чернее не бывать, Что никто нам не поможет И не надо помогать. Георгий Иванов

~***~

      Хидан протяжно зевнул в сгиб локтя, прежде чем снова заглянуть в карту. Либо информация старого козла была достоверной, либо не так уж обширно Принятие раскинуло свои сети. Никто им на пути не попадался. Хотя этот участок был помечен, как безопасный. Дальше старик пророчил полнейший пиздец. А пока они не дотащились до пиздеца, из весёленького оставалось только созерцать ёманые красоты лесов да полей. Красота Конан была приятным бонусом. Вообще-то Хидан был удивлён (если не сказать грубее), что она до сих пор не попыталась от него слинять. Он был так удивлён (грубее, бля), что даже боялся думать об этом. Не следует будить лихо даже в собственных мыслях. Стычки, конечно, случались, но ни к каким фатальным последствиям не вели. Может быть, её пугало одиночество, может, вдвоём безопасней пробираться через землю бессмертных, а может она не теряла надежды запрыгнуть к Акасуне на его деревянный член.       «Господи, Хидан, какой же ты долбоёб», — обратился он к себе мысленно, — «если один раз позволил себе подумать такую хуйню, значит и ляпнешь её рано или поздно вслух».       Что ни говори, а горячая речь Конан в защиту куклоёба его возмутила. Выбесила нахрен, если точнее. Подавив очередной зевок, он, как бы промежду прочим, скосил на Конан взгляд. Она шла рядом, серьёзная и молчаливая. Непринуждённые беседы у них не клеились, так что даже не было смысла испытывать судьбу. Раньше он долго привыкал к тому, что её молчание вовсе не означает, что что-то не так. Ей просто нравилось молчать и думать о своём. Очень странная хуйня, но, в конце концов, он поверил. Он и сам, как выяснилось, не прочь был помолчать. Вся фишка — в собеседнике. Просто с кем-то (например, с ней) Хидан превращался в раздражающего болтуна, а с Кеньшином из него слова клещами не вытянешь.        — Прекрати зевать.       — Да я всего пару раз!       — Зеваешь всю дорогу. И поглядываешь на меня так, будто я вот-вот сорвусь с места и побегу. Но это — ладно. Зевать — прекрати. Я от этого спать хочу.       Она тоже зевнула с сердитым придыханием. Хидан сдался.       — Прости, — сказал он.       Река, вдоль русла которой они шли, особенно близко подобралась к тропе и стало слышно её размеренное журчание. Деревья с узловатыми стволами, бессмертные наросты мха на камнях, чёрная, словно смоль, земля. Девственная глушь. Уже открыв рот и набрав немного воздуха, Хидан спохватился и превратил зевок в приступ кашля. Конан только скривила рот.       Дело всё было в грёбаной книге. Он не мог читать её днём, пока Конан видела. Приходилось читать ночью. И в первую ночь он честно ограничился двумя часами. Но внезапно там начался такой замут, что последние две ночи Хидан на чтение вообще весь сон променял. Сестра главной героини, Юины, оказалась редкостной сукой! Из-за неё Юина угодила в дешевый эскорт. Там-то она и встретила господина Яшитору. И, возможно, всё сложилось бы хорошо, если бы эта Кихо не продолжала строить сестре козни. Но хуже всего то, что Юина всё это терпит! Она продолжает оправдывать поступки Кихо совершенно невообразимыми предположениями. Если бы Кеньшин прочитал про такие подлости, с ним бы случился сердечный приступ. Сегодня, однако, придётся хоть немного поспать. Иначе интервал между зевками с получаса сократится до тридцати секунд и Конан его прибьёт.       Безопасная полоса на карте Мона по широкой дуге огибала три крупных населённых пункта и должна была, в конце концов, вывести их к мосту-монументу. Все договорились встретиться там. Хидан, конечно, не горел желанием выполнять указания старого козла, но идея собраться у монумента была здравой. Так они смогут обменяться информацией, пусть даже потом каждый останется сам за себя. Если начистоту, Хидан больше не хотел быть «сам за себя». Он предпочел бы снова обрести надёжного напарника. Вот только вряд ли Кеньшин согласится на это после всего. Друг из Хидана вышел такой же хуёвый, как романтический герой. Хидан попытался представить общение Кеньшина с Конан и пришел к выводу, что, как минимум, они смогут обсудить, какой он мудак. Общая тема для разговора — уже неплохо.       — Что ты посмеиваешься, не пойму?       — Я? — Хидан неожиданно обнаружил на собственном лице дурацкую улыбку. — Да так, задумался кое о чём.       — О чём?       Конан шла чуть впереди, но оборачивалась, задавая вопросы. Этот полуоборот и внимательный прищур заставляли Хидана стискивать зубы. Иногда ему казалось, что она специально. Что она знает, как именно посмотреть, как вздохнуть, какую выбрать интонацию, чтобы его пробирало. А это жестоко. Жестоко так пользоваться своей красотой. Это даже не красота была, а какая-то чертовщина, сидящая в глубине её глаз. Какая-то подчиняющая гипнотическая хрень.       — Ни о чём, — он уставился под ноги, просто чтобы случайно не ответить ей приторно-влюблённым взглядом. Выглядеть жалким в его планы не входило. Ничего не говоря, Хидан снял с плеча сумку и плюхнул её на землю — таким образом он давал понять, что здесь будет привал. Последующие минут десять он с угрюмой обстоятельностью организовывал место отдыха. Со стороны это выглядело максимально сухо. Но Хидан намеренно держал дистанцию. Ему хотелось стать незаметным и при этом полезным для неё. Ему хотелось как можно меньше её напрягать. И пока он следовал своему плану, Конан машинально складывала в руках бумажные фигурки.       — Кто такая Тен-Тен?       Ковшик для воды, словно живой, выпрыгнул из рук Хидана. Тот едва успел его поймать.       — Чё?       — Сложный вопрос?       — В смысле, я… — Хидан отложил ковш, выпрямился, попытался собрать мысли в кучу. — Откуда ты знаешь о ней?       — Я о ней не знаю, — проговорила Конан. — Я о ней спрашиваю.       Маленькая остролистная роза в её руках вывернулась и превратилась в бабочку, а затем обратно в розу. Хидан тупо глядел на эту метаморфозу, вместо того чтобы отвечать. Он растерялся. Если бы Конан не заговорила снова, чёрт знает, как долго он бы ещё молчал.       — Ты несколько раз спросил о ней. У Дейдары.       — Точно, — Хидан хлопнул себя по лбу. — Прости, я тупанул. — Конан странно улыбнулась, и он тоже ей улыбнулся, хотя ощущал некий подвох. — Тен-Тен это моя подруга. Она из Конохи.       — Подруга из Конохи, — задумчиво повторила Конан. Бумажная бабочка скукожилась на её ладони, образовав сложную геометрическую фигуру. Хидан испытывал смутную необходимость добавить ещё что-то.       — Ну да, она типа… специалист по оружию. Запечатывает всякие острые цацки в свиток, чтобы потом ими кого-нибудь изрешетить.       — Изрешетить, — повторила Конан.       — Да.       Костёр потрескивал, разбавляя образовавшуюся тишину. Как-то так вышло, что у неё, у Конан, было занятие — она складывала фигурки. А у Хидана занятия вроде как не было. Поэтому, как только диалог застопорился, Конан просто продолжала складывать, а он оказался напротив неё, с беспомощно опущенными руками. Хидан почувствовал себя глупо и стремительно поднял с земли ковш, и набрал в него воды из бутылки, а затем принялся устанавливать ковш над костром. Разговор, тем временем, уплывал всё дальше и дальше, почти ушел на безопасное расстояние, когда бумажная фигурка вдруг издала хлопок и Конан спросила:       — Ты с ней спал, значит?       Хидан вздохнул. Он как чувствовал, что его припрут к стенке. Расстелил одеяло рядом с костром, разровнял складки и оглядел свою работу. Получилось довольно уютно.       — Переспал разок, — сказал он. — Садись, пора перекусить.       Когда Конан подошла, на её руках уже сидела целая россыпь бумажных бабочек. Она сложила несколько печатей, бабочки вспорхнули и разлетелись в разные стороны. На костре закипал отвар. Из еды у них в основном были рисовые лепешки. Хидан не был особым гурманом, но сейчас ему кусок не лез в горло. Приходилось запихиваться. Конан расположилась на одеяле, как кошка, которую устроило специально нагретое место. Она откусывала по маленькому кусочку, задумчиво пережевывала и поглядывала на Хидана. Тот старался на неё не смотреть. Он прекрасно знал, что экзекуция продолжится. Первый вопрос прозвучал столь непринуждённо, словно она попросила передать соль.       — Она младше тебя?       — Младше.       — Какой у неё характер?       — Она добрая. Хороший человек.       — Хороший, как кто, например?       — Не знаю.       — Как ты?       — Нет, точно не как я.       — «Хороший», в твоём понимании, ближе к «простой» или к «великодушный»?       — Слушай, чё, блять, за вопросы?! — в голосе Хидана было больше паники, чем возмущения. — Простой или великодушный! Я не ебу!       — Мне казалось, ты хочешь поболтать.       — Это не «поболтать»! Это трепанация черепа!       — «Трепанация»? Ничего себе, Хидан, — она улыбнулась, но только губами. Глаза смотрели на него холодно. Или ему так казалось. — Мне просто интересно, как ты жил.       — Хуёво я жил, — буркнул он и запихнул в рот сразу четверть лепёшки. Его злили не сами вопросы. Его злило то, что она спрашивает, хотя ей наплевать. Наплевать как он жил, наплевать, с кем он спал, наплевать, кто в его понимании хороший человек. Пресное тесто пережевывалось с трудом.       — Запей, — Конан сидела, опершись на одну руку, как художники изображают русалок, восседающих на камнях. Она была почти что неподвижна. Но когда Хидан упорно продолжил жевать, налила отвар и подсела ближе. — Запей. Выглядишь смешно.       Пришлось взять кружку и выпить залпом, представляя, что это сакэ.       — Охуеть, ты обо мне заботишься.       — Ты даже не представляешь, насколько, — сказала Конан таким тоном, что он чуть не поперхнулся. Что-то странное было в её поведении, что-то нехарактерное, но он не понимал, пока она внезапно не придвинулась к нему вплотную. У Хидана даже голова закружилась — это было неожиданно. Он взял карту, планируя изобразить занятость, но Конан эту карту выхватила и зашвырнула прямиком в костёр. Всё произошло настолько быстро, что он даже дёрнуться не успел. Пергамент за секунду свернулся в чёрный комок. Хидан уставился на комок, потом на Конан, и наконец, вскричал:       — Ты что, нахуй, творишь?!       — Карту жгу.       — Охуенно, и как мы теперь без карты?!       Бледное лицо Конан оставалось невозмутимым. Она ничего не объясняла. А Хидан снова почувствовал сильное головокружение. Словно кто-то запустил карусель прямо в башке. Смазалась картинка, звуки растягивались. И когда он набрал в грудь воздуха, чтобы разразиться очередным потоком брани, ничего не произошло. Он будто позабыл слова. Мысль таяла, распадалась обратно на составные части, так до конца и не сформировавшись. Конан вроде сидела рядом, а потом обе её руки уперлись ему в грудь, и он упал назад на локти.       — Что, бля…       — Это старая карта, — прошептала она. Только Хидан не мог думать о карте, он вообще с трудом мог думать. Упорная борьба с этим странным состоянием привела к приступу тошноты. Он с силой зажмурил глаза и распахнул их, пытаясь вернуть ускользающий рассудок. — Не сопротивляйся, только хуже будет.       — Что…       Локти разъезжались, Конан почти заставила его лечь. Он сглотнул слюну, задушил нарастающую панику. Помутневшее зрение немного прояснилось. Конан придавила его к холодной земле.       — Что ты…       — Может, так ты меня поймёшь немного.       Она сама к нему потянулась, коснулась губами скулы. Хидан очередным усилием вернул себе концентрацию.       — Конан.       — Нам не выбраться.       Мозги отключились, он проваливался куда-то. Шёпот Конан звучал будто изнутри.       — Нам не выбраться. Они уже идут.       «Уже идут, уже идут, уже идут» — сыпалось в темноту разгоняющейся карусели, но смысл не доходил. Хидан не мог сфокусироваться. Он не чувствовал своего тела. Растекался, словно патока, словно липкая сладкая субстанция. Сладкая, сладкая, сладкая. Он утопал в ней, он являлся ей. И эта сладость не была одним лишь вкусом, она стала запахом, она стала звуком, она стала влажным прикосновением. Горячим льющимся бесконечно поцелуем. Бредом.       Они уже идут. И пусть. Если всё сбылось. Если он снова мог её целовать. Неосторожно и грязно, проталкиваться языком в её приоткрытый ротик, делать вдох, не отрывая губ, так что воздух прохладой лился через их слитые рты, единым искусственным дыханием. Потому и было так сладко, думал он — Конан его целовала. Как раньше. Как в последний раз. Потому что они уже идут. Идут. Что-то вспыхнуло рядом — маленький огонёк. Запах жжёного сахара. Конан явно не ожидала, что он её так грубо оттолкнёт. Она осталась сидеть на земле, в то время как Хидан вскочил. Его шатнуло в сторону дерева так, что он еле устоял на заплетающихся ногах. Но рассудок каким-то чудом прояснился. Хидан сунул в глотку два пальца, и его вывернуло на землю кислой горячей массой. Упираясь одной рукой в ствол дерева, он вытер рукавом кофты рот.       — Это что. Нахуй. Было, — проговорил он по слогам, не поднимая головы. Теперь уже по другую сторону в воздухе вспыхнул огонёк и упал на землю. Бабочка. Рядом с ней лежала такая же бумажная фигурка с опалёнными крыльями. Страшно бесило искажение реальности. Хидан яростно тряхнул головой. Оскорблённый вид, который обрела Конан, после того, как он её оттолкнул, осыпался с неё словно пересохшая штукатурка.       — Зачем ты это сделал, дурачок? — протянула она. — Что за поразительная способность всё портить?       Хидан выпрямился. Тут и там вспыхивали бумажные бабочки и безжизненно опадали. Он морщился глядя на них, потому что не мог отличить реальные события от наркотического прихода. Бабочки не выглядели настоящими.       — А на кой-хер ты подмешала мне эту дрянь? Ещё не хватало, чтобы я подсел вместе с тобой.       Он зло потёр глаза, пытаясь избавиться от галлюцинаций. Но Конан заговорила, и он так и замер.       — Ни на что ты не подсядешь, потому что мы сегодня умрём. Они уже здесь. Они рядом.       — Кто, блять, они?       — Принятие. Мы зашли в самое пекло по твоей карте. Я только днём это поняла. Да и мне, в общем-то, было плевать, как скоро это случится.       Его вело в сторону, и мысли усваивались гораздо дольше. Хидан почти нихрена не понял из того, что она сказала. Он собирался переспросить. Но бабочка-вспышка прыснула искрами прямо у него перед носом.       — Да ебаный нахуй!       — Это мотыльки-маячки, — пояснила Конан. — Они загораются, когда сталкиваются с отрядами. Я отправила их в разные стороны. Видишь, почти все вернулись. Нам не выбраться.       В голове у Хидана страшно трещало, он пошатнулся на месте, а потом сделал пару шагов, приближаясь к Конан.       — Значит, если я правильно понял, нас окружают отряды бессмертных, потому что мы зашли не туда (хотя ты заранее об этом знала). И по этому поводу ты обдолбала нас обоих?!       — Обдолбала — не самое удачное слово.       — Это самое, нахуй, удачное слово!       — Ну, значит, да, — она снова сидела на манер русалки, — обдолбала.       — Поднимайся, мы уходим отсюда.       Несколько бабочек одновременно вспыхнуло в воздухе. Хидан чувствовал, как его тянет к земле. Будто воздух становился тяжелее, давил на плечи. Костёр разгорался, потому что Конан сняла и бросила в огонь свой свитер. Она смотрела на языки пламени, не мигая, с остекленелым блеском в глазах.       — Ты, может, и уходишь, — сказала она, — а я уже никуда не пойду.       Хидан выругался, но получилось нечто нечленораздельное. Нелепое месиво звуков. Теперь ему, в самом деле, казалось, что их окружают. Хотя если бы это было правдой, на них бы незамедлительно напали. Значит, оставалось время. Он плеснул себе в лицо ледяной водой прямо из бутылки и постоял немного с закрытыми глазами. Почему-то всплыло, как он впервые перебрал с выпивкой. Отвратительное воспоминание. С тех пор такое не произошло с ним ни разу. Потому что ощущение физической беспомощности и отупения, которое невозможно побороть, это худшее, что ему приходилось испытать. Теперь наркотик разжижает его мозги. Хотелось лечь прямо на землю и раскинуть руки в стороны. И будто бы на всё уже было наплевать. Почти на всё. Хидан прошел к костру, поднял сумку, сгреб в неё часть вещей. Остальные Конан поочередно швыряла в костёр. Пламя стало чадить. Дым, чёрный и вонючий, столпом поднимался вверх. Самовозгорающиеся бабочки прекратились, но теперь Хидан чуял, что к ним подбираются.       — Поднимайся.       В костёр отправилась пустая бутылка. Конан делала вид, что не замечает протянутой руки, поэтому Хидан рывком поставил её на ноги. Вдалеке треснула иссохшая ветка. И у него перед глазами продолжала раскисать картинка, ему казалось, что всё нарисовано на листе бумаги, который залили водой. Лицо Конан акварельными подтёками стекало вниз, вместе с узловатым древесным стволом, к которому Хидан припёр её.       — Ладно, я понимаю, ты хочешь, чтобы я сдох, — прорычал он. — Но сама ты как выберешься? Я же нихера не смогу тебя защитить!       — Защитить? — повторила она. — А зачем?       Становилось жарко, потому что пламя костра покинуло каменную клетку. Оно поползло по рукаву свитера, а следом по бледной высохшей траве. Пламя ухватилось за ветки уснувшего на зиму кустарника. Хидан слышал треск за спиной, но он не мог обернуться, не мог перестать смотреть на Конан. «Зачем?» — спросила она. «Зачем?» — шипели из огня ещё сырые ветви деревьев и узловатые корни, и наросты мха. В её глазах тоже плясало пламя, белёсо-оранжевое, оно только отражалось, не могло просочиться вглубь, не могло отогреть её безразличный взгляд. Безразличный не только к Хидану, вообще ко всему. «Зачем?». Карусель в голове набирала новые обороты. И через круг казалось, что он знает ответ, а ещё через один, что не знает. Всё без толку. Хотелось умереть. Он впервые почувствовал, что хочет умереть. Или, по крайней мере, испытывает безразличие к тому, умрёт он сегодня или нет. Но это всё ёбаная карусель. Когда мир так кружится перед глазами, желание жить притупляется. Инстинкт самосохранения притупляется. Слух притупляется. Огонь рокотал у самых верхушек. Какое-то насекомое ужалило Хидана за плечо, он выплюнул «блять» и тряхнул рукой, но это раскалённая смола капала сверху, с сомкнувшегося у них над головами огненного купола. Они оба подняли головы, и смотрели теперь туда, словно зачарованные.       Капитан четвертого отряда Принятия, единственного из десяти, что решился пройти к пламени так близко, тоже смотрел, словно зачарованный, на двух человек, которые застыли в самом пекле. Он смотрел на них, пытаясь понять, что они там делают и почему не бегут. А потом сплюнул на землю и отдал приказ атаковать.

~***~

      Поля, покрытые джемом. Огромные кляксы джема, расползающиеся по зелёной траве. Запах стоял приторно-малиновый. Ни жарко, ни холодно. Ни ясно, ни пасмурно. Погода тоже была малиновой, и это не нуждалось в пояснении. Тягучая малиновая погода, с воздушно-сладкими облаками, с лёгким малиновым ветерком. Широко раскинув руки в стороны, Тоби перепрыгивал с камня на камень, стараясь сохранять баланс. Ему явно хотелось весело плюхнуться в джем, но правила есть правила. И эта игра, кажется, обязывала не плюхаться до последнего. Он старался. Каждый раз, когда Тоби с сосредоточенным «ать» или «ага», приземлялся на следующий камень, Тен-Тен хлопала в ладоши. А если он терял равновесие и заваливался вбок, она кричала ему: «Держись, держись!». Такой вот сон. Скорее даже полудрёма, потому что Тен-Тен догадывалась, что это не по-настоящему. Но все равно хлопала, всё равно задерживала дыхание, когда Тоби размахивая руками, пытался удержаться на очередном скользком от джема камне. Она почти не помнила, в какую жизнь ей предстоит проснуться. Но точно знала, что там не будет покрытых джемом полей. И Тоби.       Всё начало рассыпаться с тревожного звука, пробившегося сквозь малиновую духоту. Тоби не обращал на это гудение никакого внимания. Только перестал продвигаться вперед, всё прыгал на один и тот же камень, снова и снова. Звук был непонятным и лишним. От него дребезжал воздух.       «Ать, — приговаривал Тоби, перескакивая. — А-ать. Ага!». И тут же врывалось непрошенное: «Ищите медиков!» и «Сохраняйте спокойствие!». Звучало это, как полнейшая глупость. Тен-Тен и так сохраняла спокойствие, крики эти его наоборот нарушали. «Ать!» Она зааплодировала. «Ать!» «Держись-держись!» «Ага».       Помимо малины запахло пылью. Сочная картинка меркла. Звук превратился в топот. И внезапно вместо покрытой джемом травы, ладони Тен-Тен нащупали её собственную липкую от пота шею и плечи. В ушах грохотало. Сон рассыпался, но она всё ещё не могла понять, где находится, когда тревога окатила её словно ледяная вода. Тен-Тен заморгала в темноту.       — Бросайте вещи! С собой ничего не брать!       Сквозь плотную ткань палатки пробивались нервно скачущие огни фонарей. Творилось что-то страшное. Секунд тридцать ушло у Тен-Тен, чтобы натянуть на себя дополнительный жилет и набросить снаряжение. Стоило ей высунуться на улицу, как замогильным воем затянулась сирена. И люди, которые беспорядочно торопились в разные стороны, совсем обезумели.       — Что происходит? Эй!       Её никто не замечал. В темноте вообще было сложно сориентироваться. Тен-Тен попыталась пропихнуться через толпу. Сирена тянула низкое «у-у-у», звук обрывался и выныривал заново со стороны смотровой башни «мо-о-о-у-у-у», и снова «у-у-у», пока не выдохнется. Нога Тен-Тен подвернулась на чём-то твёрдом, это оказался включенный фонарик. Кто-то обронил. Она схватила его и, игнорируя опухающую щиколотку, кинулась в сторону смотровой башни. Возле продовольственного пункта стояли шиноби в форме, они пытались организовать перепуганную толпу.       — Друг за другом. Держитесь впереди идущего. Сохраняйте спокойствие.       Тен-Тен подлетела к одному из них, но прежде чем она успела раскрыть рот, её взяли за локоть и воткнули в строй. Здесь, в основном, были женщины. Испуганные и оторопелые.       — Кто-нибудь знает, что происходит? — Тен-Тен обращалась ко всем сразу. Рядом стоящие помотали головами. Она схватила за рукав чуйнина. — Что случилось? Что за тревога?       — Сохраняйте спокойствие, — проговорил он автоматом. — Держитесь впереди идущего.       — Я ищу главнокомандующего Хьюгу.       Ответа не последовало. Толпа взволнованно гудела. Тен-Тен поняла, что здесь ей никто ничего не объяснит. Она выбралась из строя с другой стороны и опять побежала к смотровой.       — Шикамару! — крикнула она наугад. — Неджи!       Отряды, один за другим, проходили мимо, не останавливаясь. Тен-Тен всматривалась в лица, хотя по сути никого тут знать не могла. Но стоило ей об этом подумать, как в стороне от всех она увидела одинокую ссутулившуюся фигурку. Это была Нана, юный ниндзя-медик из Суны. Нана утирала щёки и крутила головой, будто потеряла кого-то.       — Тен-Тен-сан, это вы, — проговорила она и, не задумываясь, обхватила Тен-Тен руками. — Кошмар творится… — её тоненький голосок едва проклёвывался сквозь несмолкающий вой сирены. — Что же теперь будет…       — Ничего не бойся, — сказала Тен-Тен. — Ты знаешь, что произошло?       — Нет. Я ничего не знаю… — всхлипнула Нана, снова отирая солёные щеки. — Но ребят забрали, а меня оставили в лагере, и теперь я им никак не помогу…       Тен-Тен выругалась одним из любимых оборотов Хидана. Нужно было срочно выяснить, что случилось. Иначе от неё никакого толку. С каждой минутой хаос только наращивал обороты. Она гладила Нану по плечу, а сама соображала, что делать.       — Куда их забрали? Там был Хьюга Неджи?       — Нет, там был Шого, главный медик. Какой же он… — Нана поджала дрожащие губы, не в силах подобрать для главного медика достойное оскорбление. — Ребята сказали, что главнокомандующий Хьюга тоже на передовой и потому им будет не так страшно.       — Значит, нам поможет только чудо или Шикамару, — пробормотала Тен-Тен. Вокруг закипала паника. Людей вереницами выводили в западную часть лагеря. Какое-то время обе куноичи стояли молча и неподвижно. А потом Нана указала в толпу:       — Темари-сама. Она может знать.       Тен-Тен проследила за взглядом Наны. Темари раздавала установки группе чуйнинов. И она действительно должна была знать, что происходит. Вот только Тен-Тен хорошо помнила, как сухо прошла их последняя встреча. Ну и чёрт с ним.       — Темари!       Та выпрямилась и бросила взгляд через плечо, но вместо того чтобы дождаться, пошла вперед. Тен-Тен и Нана едва не потеряли её в толпе. Светлые волосы — большая редкость, вот почему этого не случилось.       — Темари! Стой!       Тен-Тен не сомневалась, что Темари слышит её. И лавируя между пробегающими людьми, она могла лишь стиснуть кулаки от злости. Неужели доверие так просто разрушить? Никто даже не разбирался в обстоятельствах её «предательства». Все просто разом отвернулись от неё. «Не удивительно, что мы проигрываем в этой войне», — подумала Тен-Тен и совершила решающий рывок. Она схватила Темари за плечо и заставила развернуться, та, в свою очередь, наградила Тен-Тен ледяным взглядом.       — Что?       — Я ищу Неджи.       — Я не знаю, где он.       В стороне затаилась Нана, наблюдая за тем, как столкнулись между собой две железные воли. Рука Темари предупреждающе легла на эфес боевого веера. Но Тен-Тен не собиралась её отпускать. Она готова была вступить в бой — не позволить отмахнуться от себя, словно от чужака. Свиток уже шипел в ладони, готовый раскрыться в любой момент.       — Пропусти меня, — приказала Темари.       — Мы на одной стороне. Неужели ты не понимаешь?       — Нет. Ты на одной стороне с человеком, который пытался убить моего брата.       — Спасала твоего брата тоже я.       На секунду Нане показалось, что Темари улыбнулась, но та лишь презрительно фыркнула.       — Это и называется предательство, — сказала она. Веер со стальным лязгом раскрылся. Хлопнул свиток Тен-Тен. Две куноичи замерли в боевых стойках, но вместо решимости в их глазах появилось недоумение. Потому что обе не могли пошевелиться. Ничего не оставалось, кроме как сердито сопеть с оружием наизготовку. Только когда Тен-Тен увидела под ногами длинную тень, у неё отлегло от сердца. К ним шел Шикамару.       — Разговор по душам — это хорошо, — сказал он, остановившись между ними. — Но не вовремя. Что тут у вас?       — Ничего особенного, — сказала Тен-Тен. Техника теней уже развеялась, так что она убрала боевой шест за спину. Темари молчала, но оружие тоже спрятала. Посреди бушующего лагеря, криков и воя сирены, Шикамару смотрелся инородным объектом. Он посмотрел сначала на одну куноичи, потом на вторую, потом зевнул в кулак.       — Надо бы поторопиться. Нас ждут, — сказал он, прямо сквозь зевок, и пошёл дальше. Тен-Тен нагнала его в несколько прыжков. И Темари пришлось сделать то же самое.       — Ты объяснишь, что происходит?       — Ну да, — несмотря на заявление, что их «ждут», шёл Шикамару не слишком быстро. — Кто-то вскрыл первый уровень маскирующих печатей. Если вскроют второй — нас всех обнаружат. А если нас обнаружат…       — Какого чёрта ты всё это ей выкладываешь? — вскипела Темари.       — Нам там лишний опытный боец не помешает.       — Ты это серьёзно?       — Более чем.       — А мне можно с вами?.. — подала голос Нана, и Шикамару, не глядя, махнул на неё рукой.       — Да-почему-бы-нет, — протянул он одним словом.       До границы лагеря они шли не больше двух минут. Уже знакомый проход из волшебного укрытия в кишащий врагами лес раскрылся перед ними. Когда Тен-Тен вынырнула по ту сторону, ей показалось, что она оглохла. Топот, крики и надрывающаяся сирена — всё это смолкло, сменилось абсолютной тишиной. Только поразительной силы техника могла обеспечить подобную изоляцию. И создатель этой техники лениво потянулся, прежде чем закрыть проход и повести их за собой.       — Мы найдём Неджи, — сказал он. — Если повезет.       — Он там что, один? — тихо спросила Нана.       — Нет, — ответил Шикамару. — Хотя, вероятно, уже один.       Приходилось прорываться сквозь кустарник — выходить на тропу было опасно. И они шли в два раза медленней, чем могли бы. Со слов Шикамару Тен-Тен поняла, что маскирующая техника состоит из трех уровней печатей. И первый был вскрыт около часа назад. Неджи собрал команду, чтобы отбить этот уровень. Но основная задача была не в этом, а в том, чтобы перенести печати второго уровня в новое место. Или не совсем так. Всё это казалось слишком сложным для восприятия. Чем больше Шикамару рассказывал, тем более яростные взгляды метала в него Темари, но, кажется, это не срабатывало должным образом. В конце концов он остановился, для того чтобы пояснить на пальцах.       — Нам нужно обезопасить второй уровень. Первый уже не спасти.       — Значит, главнокомандующий и все остальные зря сейчас там умирают? — тихо спросила Нана.       — Не зря. Представьте себе систему защиты, как большую сеть из нескольких уровней. Или даже не так… — Шикамару посмотрел на Нану и исправился. — Ты медик. Представь систему защиты, как живое существо с множеством конечностей. Хорошо, когда на месте все, но если отсечь половину — не смертельно. Понятно?       — Не слишком.       — Они вторглись в систему печатей. В живой организм. Первый уровень связан со вторым. И если мы не обрубим эту связь, то они обнаружат второй, а за ним третий. Нам нужно… Нам нужно ампутировать испорченный уровень.       — Но защита всё равно ослабнет.       — Конечно. Но это всё, что мы можем сделать. И только в том случае, если Неджи продержится, пока я этим занимаюсь.       — Тогда почему мы идём так медленно!       — Потому что если торопиться, можно допустить ошибку.       Шикамару остановился и присел на одно колено. Его руки сложились в последовательность отточенных жестов. Сначала Тен-Тен смотрела на его работу, но звуки боя заставили её отвлечься.       — Они где-то рядом.       — Посмотрим…       Когда взгляд Тен-Тен вернулся к манипуляциям Шикамару, тот поддел пальцами слой смерзшихся гнилых листьев и вместе с ним светящееся голубое волокно. Прозрачное и тонкое, оно напоминало тягучий целлофан.       — Что это? — Нана обнаружила, что волокно тянется из-под её ботинок и отскочила в сторону.       — Это тело скрывающей техники. Отходить не обязательно. Мы все на нём стоим.       — Тело? — Тен-Тен сморщила нос, она не понимала, что происходит, но очень хотела разобраться, потому что ощущение собственного бездействия сводило её с ума. Рядом с ней стояла Темари и хмуро наблюдала за процессом. Губы Темари были поджаты, руки сцеплены на груди крест-накрест. Последние крупицы терпения тратила куноичи Суны на то, чтобы не поддаться панике. Тен-Тен положила ладонь ей на плечо.       — Тебе лучше успокоиться, — мягко сказала она, — сейчас не время давать волю эмоциям.       — Судьба всех выживших, всей моей деревни на кону, — прошипела Темари, но руку не стряхнула. Она чувствовала, как время уходит и чувствовала, что что-то не так.       — Ну, что там? — снова спросила Тен-Тен. Шикамару задача явно поставила в тупик. Он достал кунай, колупнул им волокно в нескольких местах. И что бы там ни произошло, результат заставил Нару протянуть задумчивое «хм-м». От напряжения Темари выругалась и предпочла отойти в сторону, но сразу вернулась.       — Нужно разрезать таким образом, — заговорил Шикамару, — чтобы техника не продолжила разрушаться. На это уйдёт много времени.       Все три куноичи застыли, пытаясь понять, что это значит для них для всех. Тен-Тен не выдержала первой:       — Что же делать?       Спокойствие на лице Шикамару напоминало восковую маску. Он словно собирался озвучить смертельный приговор.       — Нам придётся отбить эту атаку.       — Отлично! — Тен-Тен воодушевленно вскинула сжатый кулак. — Идём?       Это прозвучало для неё, как надежда. Отбить атаку — и все спасены! Просто отбить одну атаку! Но стоило ей встретиться глазами с побледневшей Темари, как радость сама собой схлынула.       — Не может быть, — проговорила Темари упавшим голосом. — Должен быть другой способ.       — Эй, не время сдаваться! — возразила Тен-Тен, хоть уже и не столь решительно. — Что не так? Мы можем отбить атаку! Всё получится!       — Мы не можем.       — Но почему?       — Потому что, — сказала Темари, обращаясь не к Тен-Тен, а куда-то в пустоту. — За всё это время лагерь не отбил ещё ни одной атаки бессмертных.

~***~

      Одного поверхностного взгляда хватило, чтобы в горле собрался горький ком. И Сакура застегнула обратно его сумку. Но она не собиралась плакать. Потому что он бы посмеялся над ней. Сасори бы посмеялся. Она знала, что время придёт. Что она сможет брать в руки его вещи, читать его записи. До тех пор она могла просто делать то, что он велел.       «Вот с чем тебе придётся поработать».       Сакура оставила его сумку рядом с койкой и подошла обратно к столу, где собралась уже целая стопка исписанных формулами листов. Пусть даже Сакура не верила в то, что у неё получится. Она обязана была попробовать. Потому что он так сказал.       Кровь Хидана в пробирке с сохраняющей печатью была надёжно спрятана. Но часть материала Сакура извлекла для текущей работы. Которая почти не продвигалась. Неоднократно её посещала мысль, как странно то, чем она занимается. Над достижением бессмертия тысячелетиями бились выдающиеся умы. А у неё была противоположная задача. Она должна победить бессмертие. Заставить эти маленькие саморегенерирующиеся клеточки сдохнуть. Любым способом. И это первое исследование Сакуры, в котором она стремилась к уничтожению вместо созидания.       Теперь так строился её день. Первую половину — Сакура проводила тренировки и помогала Айко с обходом. Вторую половину — она изобретала способы умерщвления клеток. И ей отчего-то казалось, что Сасори одобрил бы такой распорядок. А ещё ей казалось, что если бы не Сасори, она бы ни за что не научилась так изощренно мыслить. Он был с ней. Даже сейчас, когда Сакура просто выписывала по памяти свойства некоторых трав. Здесь у неё не было ни справочников, с которыми можно свериться, ни инструментов, ни, хуже всего, каких-либо фармацевтических запасов. Сакура могла лишь строить догадки и надеяться, что память её не подведет. Знания, которые она получила, ещё учась в академии, отскакивали от зубов. И листы заполнялись особенностями строения войлицы, бесперстника, полыни и других простых растений.       — Работаешь?       Стук в угол перегородки всегда нёс для Тоши символическое значение. Его рука всё еще постукивала по фанере с обратной стороны, когда сам он уже оказывался здесь. Вместе с Тоши приходило время перерыва. Если он не заглядывал к ней, Сакура обходилась без отдыха вовсе. Но он заглядывал почти каждый вечер. Она сосредоточенно дописала до точки и обернулась.       — Привет.       Обычно он садился на тумбу рядом с койкой, но на этот раз там стояла тарелка с нетронутым обедом. Он заглянул в тарелку, потом посмотрел на Сакуру, потом снова в тарелку. И между ними состоялся мимический диалог из серии:       «— Ну-и-дрянь.        — Верно-подмечено».       С Тоши было просто. Но, кажется, только Сакуре. Для всех остальных он был головной болью. Обратной стороной своей святой и решительной сестры. И сложно было сказать, делал ли он с Сакурой исключения или действительно не сходился характерами со всеми, кроме неё.       — Тебя не было на сборах утром, — сказала Сакура.       — Ага.       — Ты специально злишь её?       Тоши неаппетитно колупнул остывшую кашу вилкой и потерял к ней интерес. Он вздохнул.       — Я просто забыл про них.       — Забыл про сборы?       — Ты так говоришь, будто сборы — это ярмарка безудержного веселья.       Не ярмарка, конечно. Сакура этого говорить не стала. Её клонило в сон от коэффициентов проводимости чакры и уровней диффузии. Плечи ныли, руки ныли, хотелось хорошенько размяться, но здесь было негде. Монах Фухэн спрятал их убежище при помощи древней и не слишком надёжной техники. Любое высвобождение чакры могло нарушить хрупкий купол безопасности. Впрочем, Сакура была уверена, что их не нашли только лишь потому, что не искали. Такие методы маскировки легко пробивал даже бьякуган. Этого она тоже никому не стала говорить. Тоши без стеснения уселся на её чистые простыни и теперь простреливал взглядом черноту высоких потолков.       — Никак не посмотришь? — поинтересовался он.       — Что не посмотрю?       Он дал ей время сообразить самой, но чуда не происходило, и Тоши пнул носком ботинка лежащую на полу сумку. Его сумку. Сакура не сомневалась, что он сделал это на зло.       — Нет, — сказала она.       — Оставляешь на сладкое?       — Не было времени.       — Да ну?       Пусть мотает нервы кому-то другому. С ней этот номер не пройдёт. Она подошла и аккуратно задвинула сумку Сасори под кровать. Тоши следил за ней из-под соломенных полей шляпы. За тем, как Сакура начала переставлять предметы с места на место, якобы наводя порядок. Взгляд провожал Сакуру, пока она складывала заново свои вещи, пока она собрала листы в стопочку. Её молчание означало, что ему пора проваливать. Но Тоши не уходил.       — Пойдём, прогуляемся? — предложил он.       — Я не хочу.       — Пойдём. Ты здесь целыми днями сидишь. Может, потому ничего не получается?       — С чего ты взял, что у меня ничего не получается? — Сакура начала терять терпение. Она придумала ядовитый ответ, который пояснял, почему на самом деле у неё ничего не получается. Но Тоши искусно вынырнул из этой ловушки. Он просто рассмеялся. А когда Сакура готова была вспыхнуть, беззаботно повторил:       — Так что, пойдём, прогуляемся?       Она выдохнула набранный в легкие воздух, словно сняла Тоши с прицела. Он тормошил её, чтобы она не сошла с ума, сидя в этом закутке. Или потому что это его развлекало. Но в нём не было настоящей злобы, не было желания обидеть. Сакура хорошо знала, как выглядит и то, и другое. Поэтому она собиралась сказать «проваливай», а сказала «пойдём». И обнаружила это, когда они уже вышли на улицу.       Солнце висело низко над горизонтом, до заката оставалось несколько часов. Они свернули за границей лагеря к размытой части тропы. Вдоль неё стояли широкоствольные деревья, с безжизненных веток которых все ещё свисали иссохшие ягодные грозди. Из окрестностей Сакуре нравилось здесь даже больше, чем у обрыва. Туда она давно не ходила.       — У тебя правда не выходит с исследованием?       — Сложно сказать.       Тоши сорвал засохшую ягодную гроздь и заложил её Сакуре за ухо, словно сережку. Она улыбнулась. У неё уши не были проколоты, наверное, у единственной из всего Листа. Даже у пятилетних крох были проколоты уши, а у Сакуры нет. Странно было думать о таких вещах посреди войны. Где сейчас эти пятилетние крохи?       — Мне придется на днях пробраться в одну из ближайших деревень. Потому что мне нужны инструменты и травы.       — Идея — так себе, — сказал Тоши. У него в ухе было целых две сережки. Одна болталась железной каплей на цепочке, а вторая была, как шляпка гвоздя. — Так себе, — повторил он. — Но сделаем, если нужно. Айко соберет тебе целую армию недотёп вроде Юдая.       — Прекрати издеваться над ними.       — Что я могу поделать? Правда о некоторых людях звучит, как издевательство. Знаешь, они ведь действительно могут поверить. Айко не думает об этом. Они могут поверить, что мы отобьемся, если Принятие придёт.       — Они и должны верить, Тоши.       — Нет, не должны, — он фыркнул, а потом добавил насмешливо, — знаешь, Юдай так популярен, может, мне просто не дает покоя его успех?       Сакура посмотрела на него с укоризной, но всё равно рассмеялась.       — Я могу тебя понять, — сказала она.       — Не можешь. Юдай то, Юдай это…       — Всё, прекращай.       — Даже моя сестра его любит больше, чем меня.       — Ох, кстати о твоей сестре! — зацепилась Сакура. — В чём твоя проблема? Почему ты все время пытаешься её задеть?       — Я не пытаюсь. Но проблемка у меня действительно имеется.       — Какая проблемка?       Они уже почти вернулись. Тоши остановился и запихнул руки в карманы. Сакура ждала, что он ответит, но он только смотрел на неё и улыбался. Она сказала себе, что её это нервирует, но на самом деле это было забавно. Слишком долго она просидела взаперти с формулами.       — Какая?       — Хочешь дать мне совет?       — Может быть. Что за «проблемка»?       — Видишь, какое дело… — протянул Тоши. — Я влюбился в девушку, но у неё разбито сердце. Что мне делать?       Сакуре показалось, что у неё кунай просвистел в сантиметре от горла. Как будто весь дух вышибло. Она не представляла, что кто-то может вот так вывернуть.… Или вообще, как это назвать? Он даже не нервничал. Просто смотрел на неё, будто развлекался. Что за глупости? Что он несет?       — Я не шучу, — будто прочитав мысли, заверил её Тоши. — Ты мне помочь советом собиралась?       — Я… Конечно. Что за девушка? — Сакура завязала руки в узел и сделалась крайне собранной и серьёзной. Она решила задать ему прямой вопрос, потому что была уверена, что он сведет всё в шутку.       — Нет-нет, ты вначале правильно растерялась, потому что я про тебя.       Какое-то время Сакура глядела на его невозмутимое лицо и ждала взрыва хлопушек и большого плаката «шутка». Но чем дольше она ждала, тем более отчётливо в ней скапливалась ярость. Это не шутка. И он заявил ей это прямо в лицо. В мире многих девушек это называлось «романтика», но в мире Сакуры это называлось варварским вторжением в личное пространство.       — Это не смешно!       — Совсем не смешно, — подтвердил Тоши.       — Ты не должен мне такое говорить!       — Правда? Меня никто не предупредил.       — Тоши!       — Ну, что? Помоги мне, ты сама предложила.       — Ты не понимаешь! Я… что я могу тебе сказать? Я не могу даже подумать…       — Рановато? А сколько должно пройти времени, пока забудется твой чокнутый головорез?       — Никогда! — вскричала Сакура, скорее от неожиданности, чем от злости. — Никогда он не забудется!       — Сакура! — голос Айко долетел до неё, но она всё ещё не могла нормально соображать. Сакура смотрела на Тоши, а тот смотрел на неё и, кажется, ни о чём не жалел. Уже когда Айко почти подбежала к ним, он сказал:       — Я подожду, — и поправил соломенную шляпу.       — Сакура! Ты в порядке? — Айко едва втискивала слова между вдохами. Она запыхалась. — Что у вас тут?       — Ничего!       — Привет, сестрёнка. По поводу сборов…       — Не до сборов, Тоши, — Айко махнула на него рукой. — Отойди.       — С чего это вдруг?       Его возмущение осталось незамеченным. Айко развернула Сакуру к себе за плечи и затараторила с такой скоростью, что та едва улавливала смысл.       — У нас непредвиденное… Я даже не знаю, что предпринять. Наш кузнец, Яту, ушёл в лес вместе с двумя дежурными. Они собирали сухие ветки, чтобы растопить для плавки…. Не важно. Они наткнулись в лесу на парня, который говорит, что его деревню уничтожают. Это близко, но что мы можем сделать? Я не… Может, хотя бы осмотришь его раны? Мы не можем их бросить, но и сделать ничего…       — Где он? — перебила её Сакура.       Айко ничего не объясняла, только указала рукой. А спустя пятнадцать минут они уже пробирались меж однотипных деревьев и кустов, в поисках раненого. Собрался небольшой отряд. Семь человек добровольцев. Могло быть больше, но Сакура выступила против. Она сказала, что не хочет поднимать лишний шум. А на самом деле она хладнокровно рассудила, что погибнуть должно как можно меньше людей. Толку от этих добровольцев не могло быть никакого. Впрочем, как и от Тоши, который потащился за ними, будто это развлечение.       Когда глаза начали слезиться от дыма, Сакура дала команду перейти на шаг. Если бы с ней шли подготовленные бойцы, можно было бы подняться на деревья. Но её выбившийся из сил отряд пыхтел, словно стадо парнокопытных. Остаться незамеченными всё равно не получится.       — Все держитесь позади меня, — сказала Сакура вполголоса. — Если скажу бежать, бегите. Бегите без остановки. Друг друга не ждать. И в особенности не ждать меня.       Ответом ей было дружное пыхтение. Айко хмуро кивнула. Даже Тоши перестал улыбаться, и Сакура видела, что ему страшно. Им всем было страшно. Страх, словно нейронная сеть, объединил её команду в одно тревожное неконтролируемое животное. Это животное вздрагивало от хруста ветки и жадно вбирало в легкие дым, оно спотыкалось на ровном месте, дрожало и совершенно себя не контролировало. Оно ощущало угрозу.       Раненый уже был мёртв. Сакура аккуратно перевернула скрюченное тело на спину, и всем открылось отсутствующее застывшее лицо. Что-то было нарушено в пропорциях, какое-то повреждение исказило их, поэтому многие из добровольцев сразу отвернулись, пока мозг не успел сообразить. Сакура сразу поняла, что это травма позвоночника, кроме того со стороны спины у мертвеца было выдрано два ребра. Тоши поначалу держался, но потом отошел в сторону. Его явно мутило. Только Айко смогла побороть себя.       — Мы долго шли, — сказала она. — Нужно было…       — Нет.       — Нужно было нести его…       — Нет, — сказала Сакура. — Он бы умер ещё быстрее. Он бы всё равно умер. Ты всё сделала правильно.       — Мрази, — прошептала Айко. Она дрожала от гнева и страха одновременно. Сакура накрыла тело окровавленной тряпкой, которой, должно быть, пытались перевязать рану. Все глядели на неё, лишенные цели и раздавленные этим зрелищем.       — С такими ранами он бы далеко не ушел, — рассудила Сакура вслух. — Значит деревня совсем близко. Я пойду туда.       Добровольцы переглядывались. Кто-то испытал облегчение от возможности вернуться, кто-то решительно шагнул вперед. Айко кивнула.       — Я тоже пойду, кто с нами?       — Вы это серьезно?! — голос Тоши взлетел на истерически высокую ноту. — Хотите выглядеть как этот парень?!       Двое самых крупных товарищей по команде обошли его с угрюмыми лицами. Тоши только вертелся на одном месте, недоумевая от абсурдности решения. Никто ему не ответил. Сакура и Айко пошли вперед и трое из семи добровольцев тоже.       — Эй!       Все расходились, каждый в свою сторону. И Тоши, выругавшись, повернул к лагерю. Они впятером понуро брели, повторяя свой путь сюда. Уже дойдя до знакомых окрестностей, он почувствовал, как его колотит. Всё произошло слишком быстро. Он будто был в трансе, когда позволил Сакуре и Айко пойти на смерть. А сам поспешил в безопасное место. По своей натуре Тоши далеко не был храбрецом. Слишком хорошо он мог представить последствия, слишком богатое у него было воображение. Стоило ему взяться за что-то, как он мигом представлял худший исход. Вот и сейчас перед глазами у него стояло изуродованное тело Сакуры, тело старшей сестры, и его собственное тело. С переломанными хребтами, с синими лицами, пустыми подёрнутыми мутной плёнкой глазами. От этих картинок зубы сами собой стиснулись до скрипа и взмокла вся спина. Стыд и страх смешивались на языке в липкий солёный коктейль. Тоши облизал губы и обернулся назад. Там ничего не было. Только деревья. Только сухой лиственный шёпот смерти. Тоши побежал. Кровь стучала в висках, и каждый прыжок, каждый раз, когда нога отталкивалась от холодной земли, в голове раздавалось тяжелое «бум». Он спешил догнать сестру и Сакуру, но он плутал. Уже давно должен был пробежать мимо того изуродованного тела, а вместо этого выскочил на какую-то жуткую лысую поляну. Хотелось просто свернуться в комок и заплакать. Он шмыгнул носом. Никогда в жизни он не думал, что может сделаться таким жалким и испуганным. В мечтах он был отважен и сражался с шиноби наравне, он изобретал хитрые ловушки и спасал Сакуру. Всё это было так глупо и далеко от реальности, в которой он трясся и мечтал оказаться где угодно, только не здесь.       Когда лес вдруг закончился, и в каких-то четырехстах метрах от него показалась тлеющая живая изгородь, у Тоши внутри уже, казалось, переломались все жизненно важные стержни. Он обреченно побрел туда, словно приговоренный на казнь. Не прячась, не глядя по сторонам. У первого же дома его встретили вальяжно развалившиеся мертвецы. Тоши переступил через них. Даже немного смешно было от того, как они лежали. Будто говорили: «Конечно мы здесь, Тоши! Привет-привет, Тоши!». Мозг пытался расслабиться, пытался спасти сердце от разрыва, и потому подбрасывал всякий бред вроде этого. Тоши понял, что улыбается и потер лицо руками, чтобы перестать. Потому что это не улыбка, а судорога.       По правую сторону — дома. По левую сторону — дома. И дым над дорогой. Никого здесь нельзя было спасти. Все умерли. Сразу ведь было понятно. Ещё по выпирающим со спины осколкам кости того парня было понятно. Но нет. Они всё равно пошли сюда. Всё равно. Тоши проговаривал это про себя, а потом уловил движение и чуть не отскочил в гору тлеющего угля. Человек. Там был человек. Просто стоял посреди дороги: прямой и неподвижный. Сначала Тоши показалось, что это кукла, неодушевленная фигура, оставшаяся после ярмарки. Но кукла повернула голову. И ноги Тоши подкосились. Он не мог поверить своим глазам. Это наверняка был оптический обман, злая шутка, которую с ним играет запуганное до смерти самосознание. Тоши попятился, споткнулся и рухнул на острую щебенку.       — Не может быть, — пробормотал он, — не может быть…       Капюшон плаща отбрасывал тень на бледное лицо, но Тоши всё равно узнал. Не увидел, а почувствовал. Он просто понял, кто перед ним стоит. Будто эта информация витала в воздухе, будто он вдохнул её вместе с дымом. И она обожгла лёгкие. Перед ним стоял Акасуна но Сасори. Тот самый Сасори, который много лет назад наводил ужас на их деревню, потому что соседнюю стёр с лица земли. Тот самый Сасори, который начинял мертвецов оружием. Тот самый Сасори, по которому Сакура каждое утро лила слёзы в душевой кабинке, думая, что никто не слышит. Перед Тоши стоял настоящий монстр. Но вопреки ожиданиям, монстр не разразился безумным хохотом и не принялся метать в него ядовитыми лезвиями. Он окинул Тоши апатичным взглядом и хмыкнул.       — Как это ты уцелел? — сказал он.       Мысли на мгновение парализовало. Всё что Тоши сделал, это сглотнул слюну. Могла ли Сакура любить этого человека? Такая решительная, сильная духом и добрая. Очень добрая. Могла ли она любить убийцу? Или тот её обманул? Это не сложно. Ведь он совсем не похож на мясника. Он похож на ангела, случайно запачкавшегося в крови. Утопающего в крови по самое горло. Тоши задавался тысячей вопросов, пока взгляд Сасори блуждал по тлеющей крыше, по распростёртой у крыльца пожилой женщине, по осколкам выбитого окна. Сасори созерцал разрушения, словно произведение искусства. И когда их глаза встретились, Тоши понял, что умрёт. Будет лежать здесь истёкший кровью или со свёрнутой шеей. Ему даже захотелось, чтобы это произошло как можно скорее, но Сасори никуда не спешил. Он присел рядом с ним на одно колено.       — Ты не мог выжить. Ты только пришел сюда, верно?       Тоши инстинктивно помотал головой. Не улавливая ещё, к чему тот клонит, но чувствуя, что это хуже смерти.       — Верно, — ответил Сасори сам себе. — Откуда ты пришёл?       Повисла тишина. Глаза убийцы сощурились. Они были странного винного цвета. Неужели Сакура, глядя в эти злые глаза, видела что-то, кроме бездны? Тоши не собирался с ним разговаривать. Тем более выдавать свой лагерь. Но боль, которая хлынула в каждую клеточку, перекручивала любые моральные принципы в кашу. Последнее, что видел Тоши перед залившей глаза краснотой — пустую поднятую ладонь. Это длилось секунду и вместе с тем вечность. Тоши даже не мог осознать, что именно происходит с его телом. Внутренности разрывало на части. Он заорал, и когда всё вдруг прекратилось, не мог перестать поскуливать.       — Откуда? Со стороны леса?       Во рту у Тоши вспенилась кровавая слюна. Она вытекала на землю, но с дрожащих губ не сорвалось ни слова. Мир снова потемнел и превратился в мясорубку, перемалывающую каждую косточку. Тоши обнаружил себя сжавшимся в комочек и рыдающим, словно дитя. Глаза больше не открывались. Простой толчок носком ботинка заставил его взвыть.       — Хватит, хватит… — шептал он, — хватит.       Где-то в районе живота Тоши почувствовал давление и был вынужден перекатиться на спину. От болевого шока сердце надрывалось и захлебывалось лишними ударами. Бессильными руками он попытался оттолкнуть тяжесть, вжавшую его в землю, но только слабо уцепился пальцами за край штанины. Слова Сасори были разбиты паузами и маленькими порциями боли.       — Откуда-ты-пришел.       — Т-тх…       Плечи Тоши оторвались от земли. Он будто взлетел. Это душа, подумалось ему, это душа отделяется от тела. Но на самом деле Сасори приподнял его за воротник. Зрение, которое, казалось, не вернётся, осилило мутную расплывчатую картинку. Всё тот же холодный взгляд, ни капли сожалений, ни капли эмоций.       — Всё это, — сказал Сасори, — малость, в сравнении с тем, что я могу с тобой сделать.       — Ты… т-ты…       То, как слова дробились на губах или, возможно, его беспомощность, вызвали у Сасори усмешку. Но когда Тоши заставил себя договорить, усмешка растворилась и даже злоба исчезла. Он готов был поклясться, что видел изумление. Он сказал:       — Ты её не стоишь…       — Что?       Вне контекста слова Тоши могли означать, что угодно, могли быть болезненным бредом. Но он их произнёс, а Сасори услышал. И что-то в нём щёлкнуло. Не вина, не раскаяние и совершенно точно не любовь. Тоши будто застал его врасплох. На долю секунды выбил из равновесия. Они смотрели друг на друга, пока тишину не разрушил оклик.       — Тоши!       Сердце ухнуло в груди. И боль отступила. Это было ужасно. Бог не мог допустить такого. Чтобы Сакура погибла из-за него. Её голос снова и снова выкрикивал его имя. Рука Сасори разжалась, и Тоши ударился оземь, а когда смог открыть глаза — он уже был один. Сакура выбежала из переулка и кинулась к нему.       — Тоши! Господи, что ты здесь.… Не шевелись! Ты только держись, ладно?       — Какого черта?! — Айко закрыла рот рукой, и, судя по тому, как её глаза наполнились слезами — выглядел он плохо. — Сакура… — выдохнула она, — Сакура, спаси его…       В животе смерзся ком льда. Было очень холодно. Но ладони Сакуры пустили по телу тепло. Она напряженно хмурила лоб и несколько раз качнула головой, будто отрицая то, что видела.       — Что-то не так? — тревожно спросила Айко.       — На теле ни одного пореза, но внутри.… Никогда не видела такого.       — А может… — выдохнул Тоши, — может всё-таки… видела?       — Тише, не шевелись, солнышко… — подобный ласковый тон от сестры он слышал лет десять назад. Сакура на то, что он сказал, никак не отреагировала, она была полностью сосредоточена на технике. — Их было несколько? Может, они всё ещё здесь.       — Нет… Они убежали… — прошептал Тоши. И глядя на то, как Сакура склоняется над ним, добавил: — я даже не запомнил их лиц.