Никогда не прощу

      Сперва по коридору, потом по лестнице, потом сквозь запутанный лабиринт помещений, и всё это была темнота и затхлость, и отзвуки эха, всё это было словно замкнутый круг, однообразие, повторение, словно сама его жизнь, будучи прямой линией, закрутилась вдруг двойной петлей, конец слился с началом, обрекая его вдыхать одну и ту же порцию воздуха, слышать один и тот же звук, бесконечно ничего не ощущать, но когда скрипнуло железо и его толкнули в спину, и сквозь плотную повязку просочился свет, а ветер дунул ему в лицо вместе с крупицами снега, и пронизал его холодом, и впился в него почти до боли, он чуть не расхохотался от восторга. Он очнулся. Он мог дышать. Со связанными руками он был свободнее, чем когда-либо. Ветер принялся терзать хлипкие хакама, накидку, пояс накидки — то, во что ему сказали переодеться — просочился в ботинки, в широкие рукава, обмотался вокруг открытого горла. Жизнь переполнила его, она звенела пением птиц, и снежным хрустом, свет объял его со всех сторон. Мир словно взорвался. Взорвался по-настоящему, а значит совсем скоро всё закончится. Какая чудесная смерть! Хотя он готов был к любой смерти. Даже к самой мучительной. Вот почему он пошел спокойно под конвоем, останавливался, когда скажут, делал шаг, когда скажут, улыбаясь с безмятежностью двухсотлетнего старца.       — Стойте!       Охранник, который был по правую руку замешкался, а тот, что был слева, продолжил тащить его вперёд. Они всё ещё шли. Потом снова голос выкрикнул: «Стойте!», и его всё-таки остановили, хотя он этого не хотел.       — Нам очень жаль… — послышался голос охранника. — У нас приказ…       — Снимите повязку, — сказал тот, кто вынудил их остановиться. А потом, спустя несколько мгновений, повторил: — Чего вы ждете? Снимайте!       Кто-то из конвоя, вместо того чтобы развязать узел, просто стащил повязку с его головы, но он так и стоял, улыбаясь, с закрытыми глазами, чувствуя, как ветер вздымает волосы, и как те щекочут лицо и шею. Крепкая рука вцепилась ему в плечо и оттащила его на пару шагов в сторону.       — Какого чёрта ты лыбишься? — услышал он, прежде чем улыбнуться шире, открыть глаза и увидеть перед собой взбешенного Хьюгу Неджи. — Знаешь, куда они ведут тебя?       — Догадываюсь, старшеклассник.       — Закрой пасть. Какого чёрта?!       Вместо ответа он лениво пожал плечами. При этом он сам вдруг почувствовал, что лицо его приняло слишком уж наглое выражение, а это попахивало признанием соперничества, чего он позволить себе не мог, особенно теперь. Так что он снова пожал плечами и сгладил немного собственную наглость. Самое удивительное, Хьюге, кажется, было плевать, выражает его лицо что-то подобающее, или нет. Тот был серьёзен до тошноты. Охрана стояла слишком близко, чтобы они могли говорить открыто.       — Должен быть суд, — заговорил Хьюга, — но не обольщайся. Приговор будет вынесен в любом случае. Ты понял? — он уставился ему в глаза, и смотрел, и смотрел, потом голова его нервно дёрнулась. — Отвечай мне, чёртов психопат, я последний, кто готов тебя слушать. Ты понял или нет?       Охранники напряженно переглядывались между собой. Они не хотели перечить своему бывшему командиру. Он качнулся на месте, подмигнул им, потом снова посмотрел на Хьюгу.       — Намекаешь, что я должен совершить побег?       Все конвоиры дёрнулись, всполошились, точно сидящие на длинной жерди воробьи, но Хьюга остался неподвижен, и никто так и не осмелился пойти ему наперекор. А когда он сказал: «Именно это», они вообще присмирели.       — Именно это, — произнёс Хьюга. — Да, именно это я тебе и говорю.       Никто не вклинился в их разговор. И никто не кинулся за помощью, не принял боевую стойку. Просто повисла опасная тишина. Они стояли друг напротив друга, а в стороне стояло десять человек охраны, и никто не двигался с места. Это было почти комично. Он сначала разглядывал каменное лицо бывшего главнокомандующего, и думал о его словах, и о его лице, и о его безупречной репутации, способной, как выяснилось, обезвредить целый отряд шиноби, а потом он услышал щебетание сойки, и краем глаза заметил, как ветви сосны всколыхнулись, рассыпая сухую крупу снежинок, и почувствовал, как плавно и приятно холодный воздух вливается в лёгкие, так что он даже прикрыл глаза, а когда открыл их, Хьюга уже тоже на него не смотрел, или, по крайней мере, ничего уже не ждал от него.       Выходит, они здорово ошибались насчёт друг друга. Хоть теперь это не имело значения.       — Слушай, Хьюга, — сказал он. — Скажи мне… Неужели ни разу тебе не хотелось, чтобы я просто исчез? Тогда она точно выбрала бы тебя. Что тебе стоит засунуть разок в задницу свои идеалы и получить, наконец, то что ты хочешь? Ты мне кое-кого напоминаешь…       Хьюга молча стоял перед ним.       — Можете забирать его, — обратился он к охране. И пока его обступали и снова завязывали ему глаза, Хьюга Неджи сказал: — Если она выберет меня, то уж точно не потому что ты исчез, шут гороховый. Я буду на суде. Постараюсь быть.       Но не было никакого суда. С момента, как ботинки бывшего главнокомандующего удалились, хрустко сминая заледеневшую корку, и из-под повязки он смог наблюдать только свои ботинки, его так и не представили перед Советом Суны. Вместо этого, его отвели на какой-то склад и держали там около часа, а потом его снова вывели на улицу, где уже вовсю бушевала метель, и снег валил крупными жесткими хлопьями.       На этот раз его завели в капитальное здание, и посадили ждать в светлую комнату, в которой, в отличие от склада, ветер не шнырял через бесчисленные щели. Его усадили на лавку и заперли вместе с единственным охранником. Тот дышал часто, словно испуганный крольчонок, угодивший в силки. Поначалу он сидел смирно и ждал, но вскоре ему это наскучило, так что он подцепил носком ботинка табурет и передвинул поближе, с тем, чтобы водрузить на него свои скрещенные ноги. Охранник подскочил с места, постоял немного, решая, видимо, должно ли приговорённым к смерти закидывать ноги на всякие поверхности, а затем тоже присел на лавку, прижатую к противоположной стене. Охранник был совсем молод. Откинувшись спиной назад, он запрокинул голову, так чтобы из-под повязки можно было разглядывать испуганное, полное отчаянного честолюбия лицо. Его ладонь лениво пережёвывала верёвку.       — Ты из Суны? Хм.       — Мне не положено с вами разговаривать.       — О. Ясно. Как тебя зовут? Любишь данго?       Охранник поёжился.       Ему нравился этот испуганный малец. Сам он никогда не был таким нежным, даже будучи подростком. Но наверное, Сасори был таким, пока они не заставили его показать когти. Наверное, был период, когда Сасори ещё не знал, как защищаться и тем более нападать. Жаль, что им было суждено пройти через это по отдельности. Они оба научились правилу: каждый сам за себя.       Слюна капала с разжёванной верёвки на пол. Он делал это для развлечения. Он не пытался продумать свои действия даже на полшага вперёд, позволяя будущему вершиться почти без своего участия. Потому, когда верёвка лопнула, а затем шмякнулась на пол, он не набросился на своего конвоира, он даже не поднялся на ноги. Он только задрал повыше повязку, чтобы посмотреть с усмешкой на застывшего в ужасе юношу. Два взгляда встретились, и теперь тот в самом деле стал похож на кролика, парализованного перед мордой питона.       — Так как, говоришь, тебя зовут?       Охранник дрожал и дышал так громко, что он слышал его дыхание вместо собственного. Наверное, тот никогда не видел преступника его ранга.       — Мм?.. Ну, так?.. — он потянулся. Охранник пришел в себя.       — Ан… Андо. Меня зовут Андо.       — Знавал я одного Андо… Надеюсь, тебя ждёт судьба получше, хм. Так что будешь делать, Андо? Подождешь помощи? А если я воспользуюсь моментом и перебью твоих друзей? — он снял поочередно ноги с табуретки и опёрся локтями в колени, свесив кисти. Глаза Андо испуганно метались, всегда возвращаясь к его лицу. — Знаешь, что сделал бы я? Хм-м-м, — он снова сменил позу и потянулся руками вверх, приятно растягивая позвоночник. — Я бы воспользовался вон той лентой… вон той. У тебя на поясе.       Голова охранника сделала несколько бессмысленных кивков, потому что тот пытался посмотреть, что там у него на поясе, и не спускать, одновременно, взгляда со своего врага. В конце концов он увидел и даже ухватил дрожащими пальцами нужный предмет.       Это была печать, замыкающая ток чакры. Наверное, её забыли повязать поверх верёвки. А может, эти охранники все поголовно были идиоты, нельзя недооценивать чужую глупость.       Он встал.       Он себя не видел, но хорошо мог представить, как выглядит с любого ракурса, и как выглядит глазами трясущегося Андо. Возможно, ему следовало податься в актёры, а не в убийцы? Впрочем, уже поздно менять профессию. Он встал и пошел медленно через комнату, испытывая удовольствие от каждого шага, ведь он всё ещё был свободен, и мог делать что угодно. Охранник сначала стоял на месте, а потом стал отступать, стал пятиться назад, но не был достаточно проворен или не верил, что сможет убежать от преступника S ранга, охранник отступал, а потом стал отскакивать, даже не глядя куда, выронил печать и заметил это уже после того, как он медленно нагнулся и поднял её с пола.       — Видишь ли… — обратился он к печати, потом улыбнулся и посмотрел на Андо, забившегося в угол. — Я не собираюсь бежать. Понимаешь? — охранник молчал, и он сощурил глаза. — Лучше тебе отвечать что-нибудь, хм.       — Д-да.       — Я не собираюсь бежать, — повторил он. — Иначе тебя бы уже на кусочки разорвало. Пф-ф-ф! — он снова усмехнулся. — На много маленьких кусочков. Видел такое?       — Да.       — Ну, хоть что-то прекрасное ты видел, — он обматывал ленту вокруг левого запястья. — Ты, наверное, хочешь жить, но если будешь так трястись — не протянешь долго, — он обматывал вокруг правого. — Боишься?       — Нет, — прошептал Андо. Потом сглотнул слюну и под его потяжелевшим взглядом сказал: — Да. Боюсь.       Он приблизился к охраннику, так что их разделяло меньше метра. Подцепил повязку двумя пальцами перемотанной руки и опустил её обратно на глаза, а затем протянул вперёд связанные запястья.       — Попробуй побороть свой страх, — предложил он. Ему уже не было видно лица из-за повязки, но он видел, как охранник тёр об экипировку вспотевшие ладони. — Что я могу отнять у тебя, кроме жизни? Ничего. А зачем нужна жизнь, полная страха?       — Вы хотите, чтобы я?..       — Закрывай, хм. Я не могу прервать собственный ток чакры.       Дрожащая рука накрыла его кисти и завершила связывающую технику. Андо пошатнулся и сел, почти упал на лавку.       — О боже… — выдохнул Андо. — О господи…       — Ну-ну, — он сел рядом, снова пододвинул носком ботинка табурет, чтобы закинуть ноги. — Всё получилось. Ты меня поймал.       Сцепленные руки Андо колотились поверх коленок.       — Почему вы это сделали?!       — Такое настроение, — он пожал плечами. — А почему тебя бросили со мной наедине? На твоем месте я бы им «спасибо» не сказал.       — Сам не знаю… — пробормотал Андо. — Вышла путаница. Вас должны были представить Совету Суны, но…       — Но Совет передумал?       — Не Совет. Медик. Нас остановил главный медик.       — Хотят, значит, провести медосмотр, прежде чем пустить мне кунай в лоб?       Андо снова сглотнул и осмелился посмотреть на него.       — Вам совсем не страшно?       Он усмехнулся.       — А чего бояться?       Дверь резко распахнулась и в комнату залетело пять человек. Они грубо схватили его под локти и вздёрнули. Это были другие охранники, не те, которые вели его утром. Андо тоже подскочил.       — Погодите, — сказал он. — Где Тацуя? Почему вы?..       — Смирно сиди, раз живой остался.       И один из новых охранников толкнул Андо в грудь, так что тот свалился обратно на лавку. Это было последнее, что он увидел, прежде чем ему на голову набросили полотно и вывели в коридор. Охранники переругивались вполголоса, они спорили, убить его сразу или вести живым. «Пускай решают, — думал он, — пускай убьют, сейчас или позже». Ему нравилось воображать себя великим мудрецом, вознесшимся над бренностью мира. Он был и мудрецом, и глупцом одновременно.       Да. И тем, и другим.       Они тащили его, толкали в спину, рявкали, когда он спотыкался, но он чувствовал только как смех скапливается в горле, а затем вырывается наружу вместе с очередным пинком. Он не хотел жить. Он хотел исполнить свою мечту. Разлететься в клочья. Они ничего не могли ему сделать.       Жаль, что понимание приходит так поздно. Оно всегда приходит на шаг позже, когда его уже никак нельзя использовать, а только вздохнуть над собственной глупостью. Да.       И конец жизни, это всего лишь рубеж, где ты можешь оглянуться назад и всё запоздало осознать. Конец жизни… Конец… надо же, как серьёзно все к этому относятся. Человек слишком дрожит над своим счастьем, над тем, будет ли ему больно или страшно, получит ли он то, чего хочет, совершит ли он что-то, построит ли, возведёт или увековечит, но всё это пыль, замутняющая бесценные мгновения жизни.       Да.       Всё повторилось. Снова подвалы, затхлые и холодные, а после — отрезвляющий вихрь колкого снега. Будто рикша возит и возит его кругами, давая возможность спрыгнуть и вырваться из предначертанной колеи. Но кажется, этот круг был последним, потому что они оказались за пределами лагеря, и охранники молча и упорно пихали его вперёд, даже не переговариваясь больше между собой.       Они приставили его спиной к дереву. Он чувствовал лопатками шершавую поверхность коры, слышал, как шепчет холод, крадущийся над поверхностью сугробов. Птицы смолкли. С него сдёрнули повязку и полотно. Волосы налипли на щёки, он видел, как ветер треплет их в разные стороны: длинные светлые пряди, как те вьются, словно праздничные ленты, вместе со сверкающей снежной пылью.       — Теперь что?! — вскрикнул один из охранников. И только после этого перед ним возникли люди. Множество людей, толпящихся на истоптанной следами поляне. Что-то происходило. Голоса перекрикивались, спорили. Его руки до сих пор были связаны кое-как. Судьба продолжала дразнить его. Она всеми силами пыталась столкнуть его с пути.       — Живым или мёртвым! — донеслось до него.       — Да нахер он нужен нам живой?!       Лица повернулись к нему. Всё было похоже на сон, в котором люди и события возникают из ниоткуда. Он стоял, спокойный и безмолвный, и даже не пытался понять о чем они спорят. Потом двое вцепились ему в локти, выволокли на центр поляны, земля скакнула вверх, холод впился в колени, и он увидел снег близко-близко, а потом так же близко увидел раскосые темные глаза.       — Последнее слово?       — Моё? — он наклонил голову.       — Последнее слово, — повторил человек. Из ножен, словно осколок холодного зимнего солнца, появилось лезвие катаны. Оно было ослепительно прекрасно. Оно и было тем самым очищающим огнём, который должен был объять его душу.       «Последнее слово», — подумал он, чувствуя как всё кругом, даже снег и ветер, становится ласковым, убаюкивает его. — Последнее слово… — он прищурился глядя на падающий снег, медленно покачивающийся, сияющий на свету, как, бывает, сияют крошечные пылинки. — Бум, — произнёс он шепотом.       Катана звякнула, рассекая воздух. Он услышал её чистый благородный звон.       А потом он услышал своё имя.       — Дейдара!

***

      — Эй!..       Тен-Тен вздрогнула. Она уснула, свернувшись на полу в центре комнаты. Спать было нельзя. Её просто отключило от переутомления. И первое о чём она подумала, открыв глаза: «Неужели всё уже произошло?» Неужели они убили его?       — Эй, Тен!..       Голос, который она приняла за обрывок сна, снова окликнул её, Тен-Тен резко оттолкнулась от пола. В комнате никого не было. Она была здесь одна. Это тоже была камера, светлая и новенькая, точно только что отстроенная. Свет падал через длинную решетку, вытянутую под потолком. Стены выкрашены бледно-желтой краской. В углу стояла койка, за тонкой ширмой был туалет и умывальник. Можно было решить, что это не камера, а больничная палата, но в отличие от места, где держали Дейдару, Тен-Тен чувствовала, тут всё зашито барьерами из чакры, так что даже биджу не выбрался бы наружу.       Она подошла к двери, в которой было проделано крошечное решетчатое окошко и выглянула в коридор. За дверью никого не оказалось.       — Тен-Тен! — прошипел голос у неё из-за спины и она обернулась.       — Кто здесь?..       — Внизу! Внизу, там где угол!       Она быстро прошла через комнату, заглянула под кровать и уже почувствовала, что возможно сходит с ума, когда услышала оттуда:       — Да, да! Здесь! Подцепи его…       Не было заметно, но в промежутке между двух желтых камней, зияла щель, максимум в пару сантиметров. Тен-Тен легла на бок, вынула кунай и принялась расшатывать им камень, пока половина не откололась и не вывалилась из стенки к ней в камеру. Тен-Тен скрючившись подползла и заглянула в образовавшийся просвет.       — Темари?.. — прошептала она.       — Да! Проклятье! Я ближе не могу!       Тен-Тен сощурилась, всматриваясь в соседнюю комнату и увидела ботинки и лодыжки связанные печатью.       — Какого чёрта? Они и тебя арестовали?       — Арестовали?! Они просто устранили меня! Они!..       Темари с трудом могла процедить ярость сквозь сжатые зубы. Её лица не было видно. Тен-Тен попыталась отколоть ещё камень, но тот прочно сидел в цементе. Она развернула кунай и ударила рукоятью в стену.       — Крепкие, — пробормотала она и поморщилась. Борьба с охраной имела ощутимые последствия. По всему телу проступили синяки, оба плечевых сустава перенесли вывих, хоть и вправились обратно. Тен-Тен ощущала болезненность при каждом движении. Единственный плюс: судя по синякам — она недолго проспала.       — Ну что? — подала голос Темари. — Нам нужно выбраться, но я связана, чёрт бы их побрал!       Ничего не отвечая, Тен-Тен перекатилась на спину и выползла из-под кровати. Она напряглась, вцепилась в спинку и попыталась оттащить кровать в сторону, но та, очевидно, была прикреплена к полу. Тен-Тен снова окинула взглядом помещение.       — Я чувствую, там происходит что-то ужасное, — слышался приглушенный голос Темари. — Они уничтожат не только нас. Всех! Всех жителей лагеря и подкрепление, которое собрала Суна. И всё это так безумно, что мне начинает казаться они этого и хотят, понимаешь?! Они хотят всё уничтожить!       — О ком ты? — Тен-Тен, изучала стену, разделившую две камеры. Она постукивала по ней костяшкой указательного пальца, прислушиваясь к характеру звука.       — Я про сраный Совет! Это конченый кретинизм! Ты представить не можешь! Они хотят штурмовать Сэнки! Фурукава — старый маразматик! Но остальные?! Я им сказала: «Вы в конец тронулись?!» И сказала, что это просто бредятина! А они!.. И потом… Ты слушаешь?!       — М-м, — утвердительно произнесла Тен-Тен. Она проскребла на краске засечку.       — И потом они отстранили Нару! Я говорю! Это… бред! Меня вывели из зала, как какую-то… дебоширку! Как маленькую девочку! Как они могли отстранить Нару?! Он спас их сморщенные вонючие задницы! Они не имели права его отстранить!       — М-м, м-м, — так же утвердительно издала Тен-Тен, в зубах у нее была рукоять куная, а обе ладони она приложила к стенке.       — Они опять не пустили меня к Гааре! Я даже не знаю, жив ли он, есть ли рядом с ним медик! Это бесчеловечно, но знаешь… Это не только бесчеловечно, — добавила Темари уже жёстче, — это ещё и выгодно им. Совет не хочет, чтобы Казекаге пришел в себя. Я скажу ужасную вещь, Тен-Тен… Я думаю… в Совете есть люди, действующие в интересах Сэнки. Наверное, не все, но остальные просто наивные кретины! Ты понимаешь?!       — Понимаю, — сказала Тен-Тен. Она слушала внимательно, но всё равно большая часть её концентрации была направлена на устройство стены. Эту стену достроили позже. Её возвели, чтобы разделить одну большую камеру на две. И на этой стене не было барьера из чакры. Тен-Тен понятия не имела, как им выбраться в коридор, но попасть из одной камеры в другую казалось реальным. Она снова заползла под кровать и попыталась разглядеть, как именно Темари связали и далеко ли она от стены. — Ты можешь как бы… свалиться на левый бок?       Ботинки Темари зашевелились, она заёрзала на месте, сначала потихоньку, расшатывая связанное тело, а потом решительными рывками и в конце концов её сильно повело вправо, а потом влево ещё сильнее и она завалилась набок лицом к дальней стене.       — Чудненько, — мрачно прошептала Тен-Тен. Она похлопала себя по щекам, прежде чем подняться с пола и снова посмотреть на стену, как на врага. Она знала один приём, которому её научил Ли. Прицельный удар, когда бьёшь в конкретную точку. Сакура раскрошила бы эту стену в пыль, но у неё нет такой силы и контроля, как у Сакуры. Кроме того, после поражения с системой печатей, чакра до сих пор не восстановилась. Разбить стену Тен-Тен не могла, но она могла выломать один конкретный кирпич, а потом ещё один и ещё, пока не получится пробраться в камеру Темари. У этого плана были минусы.       Тен-Тен пометила кирпич на высоте удара, самый хрупкий. Она подточила чакрой цемент, соединяющий кирпич с остальными. Места для разбега не было. Отойдя к противоположной стене, Тен-Тен впилась взглядом в отметку, разбежалась и в момент удара выпустила плотно сжатый заряд чакры, так что тот словно сплюснутый каучуковый мячик, вжался в цель и вышиб её из стенки. Кирпич, как снаряд, пронёсся через камеру Темари, врезался в стену, кусками осыпавшись на связанную куноичи.       — Ты жива?! — выпалила Тен-Тен, подлетев к образовавшейся дыре. — Темари?!       — Разумеется! — рявкнула Темари. — Не думай обо мне! Херач стену!       — Есть! — выдохнула Тен-Тен, словно обращаясь к учителю Гаю. Она снова разбежалась и снова выбила кирпич. Третий оказался крепким, заряд чакры вместо стены шарахнул ей в руку, так что следующий пришлось бить левой. Раскуроченную правую ладонь Тен-Тен перевязала куском простыни. Она вытерла взмокшее лицо, оставив поперёк лба кровавую полосу. Удары становились слабее, камень крошился, но дело шло. Темари стойко терпела летящие в неё куски кирпича и бетона.       Тен-Тен поймала ритм, настроила собственное дыхание, чтобы ни единая капля чакры не пропала даром. Вдох, разбег, удар, пять шагов. Вдох, разбег, удар, пять шагов. Когда образовался просвет примерно в девять кирпичей, она взяла кунай и попробовала обломать выступающие острые углы. Узко, но нужно было оставить силы на остальную защиту.       Обмотавшись остатком простыни, Тен-Тен попробовала втиснуться. Плечи после вывиха с трудом выдержали это испытание. Она пролезла до середины, потом бёдра застряли, Тен-Тен усилием рванулась вперед и вывалилась в соседнюю камеру.       — Чёрт… — выдохнула она слабо себе под нос. Боль прокатилась по ней. Тен-Тен вытерла простыней взмокшую пыльную шею, сморщила нос, глядя на пропитавшуюся кровью повязку на правой руке. Потом она оттолкнулась от пола и присела рядом с Темари.       — Такахаши, ты — мощь, — сказала Темари очень серьёзным тоном. Тен-Тен одновременно и улыбнулась и нахмурилась. Она принялась развязывать верёвки, поглядывая косо на стянувшую лодыжки печать.       — Что там Дейдара?.. — спросила вдруг Темари.       — Возможно, мёртв, — произнесла Тен-Тен ровным голосом. — Я пыталась освободить его. Сняла несколько уровней… Знаешь, я думала я специалист по печатям, но… — она горько усмехнулась и снова стала мрачной.       — Где они держат его?       — В какой-то… подземной тюрьме, — плечи Тен-Тен непроизвольно сходили вверх. — Я плохо помню, как меня вывели оттуда, а внутрь я…       Лицо Темари вытянулось и она резко перебила:       — Шутишь?! — выпалила она. — Эти печати устанавливала Киносита Сэнго! Их не снял бы сам Бог Печатей!       — Кто?..       — Киносита Сэнго — легенда Суны! Этот лагерь построили не с нуля. Сюда привозили моего брата, если он слетал с катушек, — в глазах Темари блеснула злость. — И все печати здесь устанавливала Сэнго. Её уже в живых нет, а до сих пор работают. Если ты сняла хоть одну, ты не просто специалист, ты чёртов гений! Ясно?!       Глаза двух куноичи встретились и они молча таращились друг на друга, пока не возникло чувство неловкости, точно они обе показали то, что показывать не следовало. И Тен-Тен с удвоенным упорством принялась развязывать узлы, а Темари уставилась на её ботинки.       Несмотря на опасения, Тен-Тен сняла печать, блокирующую чакру, меньше чем за десять минут. Она прижалась плечом к стене и прикрыла глаза, восстанавливая силы. Темари подорвалась на ноги и принялась разминаться и циркулировать по камере. Эта комната была устроена иначе. Здесь одну из стен заменяла решетка. Темари бродила вдоль решетки, словно разъярённая тигрица.       — Как нам теперь быть? — обратилась она к решётке, а потом обернулась к Тен-Тен. — Это новое здание. Здесь более современная система защиты, но, наверное, не такая изощрённая. Я не понимаю ни в той, ни в этой! — она всплеснула руками. Потом Темари замахнулась и, прежде чем Тен-Тен успела её остановить, вдарила по решётке зарядом чакры. Барьер сдетонировал, затрещал, и Темари отбросило к центру камеры. Она тут же, рыча, подорвалась на ноги. — Гр-р-х! Черт возьми!       — Тише, — выдохнула Тен-Тен. — Береги силы. Мало ли ещё пригодятся…       Усталым взглядом она ощупывала углы и прутья, узкое решетчатое окно. Выбраться отсюда было бы чудом. Одно дело — обезвреживать печати, находясь снаружи, другое — внутри действующей техники. Единственный шанс — найти ошибку, которую допустили при установке. Нет ошибки — нет шансов. Второй вариант — разбить барьер силой. Но для этого нужна мощная ударная волна, техника взрыва или коронный приём Харуно. У Темари, судя по всему, силы хоть отбавляй, но без привычного оружия нечего и думать об успехе.       — Ты тренировалась в основном с веером?       — Да. Ещё с железным шестом. Ну и сюрикены, кунай, понятно… с полотнами… С ножами, с двумя катанами, с одной катаной, с удавкой, немного с тросами…       Темари продолжала перечислять. Тен-Тен потерла испачканный кровью лоб. Она подошла к выбоине в стене, заглянула туда, оценивая каркас кровати. Когда Темари закончила перечисление, она обнаружила, что Тен-Тен уже протискивается обратно в свою половину тюремной камеры.       — Эй? Есть план?! Тен! — её голова высунулась вслед за ухнувшей на пол Тен-Тен. — Есть план?       — Надо разобрать кровать. И самое слабое место защиты, это линия, где стоит эта новенькая стена. Видишь?..       — Нет.       — К чёрту. Нам нужно разбить кровать. Разбить стену. А потом… потом нам нужно будет проламывать барьер из чакры, пока не решится: он угробит нас или мы его.       Брови Темари поднялись в максимально высокое положение. Тен-Тен и без этого понимала, что план — пиздец. Иначе не выразился бы даже святой Адао Кеньшин. Она приготовилась к тому, что работать придётся одной, но Темари быстро закатала рукава.       — Дай-ка мне, — сказала она.       — Может, возьмёшь кирпич или мой кунай?       — Так обойдусь.       Её пальцы быстро складывались в печати. Тен-Тен подумала, что это будет слишком громко, но поздно. Камера содрогнулась. Их отшвырнуло. Пыль заполнила маленькое пространство, так что невозможно было открыть глаза или вдохнуть. Они обе закашлялись. Когда пыль немного осела, стало видно, что первую часть плана они перевыполнили. Режущий порыв ветра раскурочил кровать и даже бетон, в который та была вкручена, а стена наполовину осыпалась, словно была собрана из рисовых хлебцев.       — Так?       — Примерно, — медленно проговорила Тен-Тен.       Они вооружились железными прутьями, отломанными от каркаса. Когда они стали по очереди бить ими в барьер, Тен-Тен сразу поняла, что если в здании есть охрана, она очень быстро окажется здесь. Они обе старались вкладывать в удар как можно больше чакры. Барьер отвечал им тем же. Грохот стоял, как на каторжной каменоломне. Остатки матраса вспыхнули от внезапной вспышки энергии. Дым и пыль поднимались стеной. На барьере уже проступила нитевидная трещинка, когда обе куноичи застыли.       Из коридора доносились шаги.       — Дерьмо, — прошептала Темари.       — Мы вряд ли сможем это объяснить, — сказала Тен-Тен.       — Грохнем его. Кем бы он ни был. Вырубим и всё.       Куноичи крепче стиснули своё оружие. У них за спиной потрескивал горящий матрас. Шаги приближались. И Тен-Тен чудилось, что вместе с шагами до них долетали обрывки посвистывания или песенки. От напряжения и от жары у неё по спине скатывались капельки пота. Наконец, человек вывернул из-за угла и они обе сначала сильнее напряглись, потом Темари выругалась, а Тен-Тен выронила на пол железную трубу. И поскольку Шикамару не торопился, они еще почти минуту наблюдали за тем, как он плетётся к камере по длинному коридору и посвистывает, глядя не на них, а куда-то в собственную раскрытую ладонь. В ней лежало что-то. Шикамару задумчиво глядел на этот предмет. Когда он подошел ближе, стало видно, что это сконцентрированная в форму шарика чакра.       Он подошел к прозрачной части барьера и оценивающе пробежался взглядом по раскуроченной обугленной камере.       — Чистая работа, — произнёс он.       — Ты мне ещё поиздевайся, Нара! — прошипела Темари. — Отпирай! — она стояла у самого барьера, стиснув кулаки. Шикамару качнул головой. Шарик в его ладони рассеялся.       — С чего ты взяла, что я пришел вас выпустить? Я пришел проверить, всё ли в порядке…       — И что, по-твоему, всё в порядке?!       — Немного хуже, чем я ожидал, — сказал он. — Откуда пожар?..       — Какая разница?!       — Просто любопытно, — произнес он беззлобно. Так, словно ему действительно было любопытно.       Тен-Тен ощутила, что её силы не просто достигли предела, а истощены впрок. Она присела на корточки.       Темари гневно вдарила кулаком по барьеру.       — Эй! — крикнула она. — Ты совсем охренел?! Нара! Выпусти нас!       — Надо обдумать кое-что…       — Обдумать что?! Ты понимаешь, что происходит?! В Совете Суны есть предатели!       Шикамару усмехнулся.       — Ну, конечно же… — сказал он.       — Ну, конечно же?!       — Что тебя изумляет?..       — Нара Шикамару, я выйду отсюда и тебе конец!       — Ты работаешь против себя. У меня ещё меньше причин выпускать вас.       Он улыбался тоже совсем беззлобно. От него исходило привычное спокойствие, какое Тен-Тен впервые отметила, когда они были ещё детьми. Ей стало легче просто оттого, что он пришел к ним, пусть они всё ещё были заперты. Он вдруг тоже присел напротив неё.       — Как ты? — сказал он.       — Сам видишь, — Тен-Тен устало улыбнулась. — Что Дей-кун?..       — Неизвестно. Неджи пошел на суд.       — Что?..       — Героически, но я считаю это нецелесообразным, — сказал Шикамару. — Его теперь не восстановят. А помочь он там не сможет ничем. В лучшем случае окажется в соседней камере с вами, умницы.       — Ты можешь выпустить нас!       — Нецелесообразно, — сказал Шикамару.       — А что, мать твою, целесообразно?! — прорычала Темари.       — Я как раз планирую подумать над этим… И немного вздремнуть.       — Я тебе вздремну! Ты, мерзавец! Я тебе!..       Темари продолжала бушевать, потом Тен-Тен проследила взглядом за тем, как она вернулась к центру камеры, взяла железный прут и приготовилась вдарить им по барьеру. Шикамару невозмутимо рассматривал свои ботинки. Вдруг что-то зарокотало и здание сотряс взрыв. Тен-Тен вскочила.       — На лагерь напали?! — воскликнула Темари. Она кинулась к окошку под потолком.       С улицы доносились крики и приказы, поднялся шум. Тен-Тен быстро пришла к выводу, что взрыв произошел далеко, до них только докатилась остаточная волна. Она тоже хотела подойти к окошку, но тут из-за угла вывернул Неджи. Он стремительно шел к ним. Только увидев его Тен-Тен поняла, насколько ей страшно. Она предпочла бы провести еще час или два в неведенье, чем узнать, что Дейдара мёртв прямо сейчас.       Неджи подошел и сразу обратился к Наре.       — На улице полно охраны. В здании — никого. Твоя работа?       Шикамару загадочно улыбнулся. Он отпирал камеру. Неджи повернулся к Тен-Тен.       — Суда над Дейдарой не было, — сказал он. — Не знаю где он. И жив ли он — тоже не знаю. Прости.       — Не было? — переспросил Нара.       Темари первая выскочила в открывшуюся дверь и пригрозила Шикамару сжатым кулаком.       — Нужно найти Фурукаву и вправить ему мозги!       — Не думаю, что он — корень зла, — сказал Шикамару.       — А кто — корень?!       — Поторопитесь, — сказал Неджи.       Они продолжали что-то обсуждать. Тен-Тен перестала слышать их. Вместо этого она слышала гул крови в ушах. «Скорее всего Дейдара мёртв», — сказала она себе. Почувствовала, как всё внутри сжалось, а потом убрала эту ужасную мысль в крошечный тёмный ящик, который можно будет открыть только когда она будет одна. Сейчас она не могла ни спасти его, ни оплакать. Сейчас её личная боль вообще не имела никакого значения.       Неджи протянул им с Темари вещи, это оказались накидки с капюшоном, Тен-Тен быстро набросила ткань на голову. Шикамару снова создал маленький шарик из чакры и вернулся к созерцанию. Темари подошла к нему ближе.       — Что это?       — Эксперимент.       — У нас полный лагерь предателей! Не время для экспериментов!       — Это как посмотреть… — проговорил он. — Ты не замечаешь ничего странного?       — Нет.       Тен-Тен тоже присмотрелась к шарику, но их прервал строгий голос Неджи.       — Здесь сейчас будет охрана. Уходим.       Они быстро двинулись по коридору. Сначала Неджи, потом Темари и Тен-Тен, а следом за ними, сильно отставая, брёл Шикамару и вместо того, чтобы глядеть себе под ноги, он глядел на крошечную светящуюся сферу. Тен-Тен без конца оборачивалась, чтобы убедиться, что он сворачивает куда нужно.       — Что это за ерунда? — прошипела Темари. — Что он опять придумал?       — Похоже на огонёк предсказаний… — сказала Тен-Тен. Темари растерянно поглядела на неё. — Ну, детская игра… В Суне вы так не играли?..       — Нет, — буркнула она. — Отличный момент для игр.       Они уже спускались вниз по лестнице. Тен-Тен подождала, пока Нара вывернет из-за угла и ускорила шаг, чтобы нагнать остальных. Огонёк предсказаний должен был указывать на «да» или «нет», нарисованные на дощечке. Так они развлекались когда-то, спрашивая у духов о своем будущем. Но было у него ещё одно свойство. Это была сама невесомая форма из чакры, по которой можно проверить стабильность контроля. Она не делала этого уже много лет, с тех пор, как овладела простейшими техниками. Странно, что Нара решил заняться этим.       Неджи быстро вывел их из здания. Они пересекли несколько кварталов и спрятались в одной из пустующих палаток. Шикамару последним откинул полог, зашел внутрь и остановился, засунув руки в карманы.       — У нас есть проблема, — сказал он.

***

      В дверь постучали. Его коморка находилась в самой заднице подземелья и нужно было нехило изъебнуться, чтобы случайно забрести сюда. Он скривился и показал средний палец внезапному посетителю. Он так и сидел, протянув руку, с выставленным средним пальцем по направлению к двери, пока в неё не постучали еще раз.       Он не обратил внимания на то, что стук был деликатным и мягким, на то что посетитель оказался у двери совершенно бесшумно, он не почувствовал, как запахло сладким табаком, потому что в тот момент не способен был отмечать такие вещи. Он подошел к двери, рванул ручку и одновременно бросил: «Какого хуя надо…» и сразу «Ох, ебать меня в рот!», когда увидел, кто перед ним стоит. Она выдохнула дым ему в лицо.       Хидан ввалился спиной в свою комнатушку и чуть не захлопнул дверь обратно.       — Так ты не ждал меня? — произнесли её губы. Самые охуительно красивые губы, что он когда-либо видел. Он застыл, словно его ебнуло по голове парализующей техникой. Её губы всё время улыбались, но иногда улыбка едва угадывалась, а иногда становилась округлой, словно перевёрнутая луна, и прежде чем Конан зашла в его комнату, волоча за собой тяжелый аромат табака, лаванды, масла чайного дерева, аромат женского тела, сладострастия и секса, её улыбка из едва читаемой превратилась в лукавый полумесяц, а затем растворилась, оставив непостижимым образом одно лишь лукавство.       — Ждал! — выпалил он. — Я просто… как-то… — он пятился назад, пока не врезался пяткой в гантель, брошенную после тренировки. В комнате был пиздецовый бардак: разбросанная снаряга, объедки, провонявшие потом шмотки. Если бы он не был седым от рождения, поседел бы ровно в ту секунду, как Конан оказалась в центре этого хламовника.       Она осматривалась, невозмутимо переступая через все эти вонючие убогие предметы, словно они не существовали для нее, были слишком ничтожны, чтобы она могла замечать их вокруг себя. Хидан ощущал себя таким же предметом. Он мечтал, чтобы она хотя бы переступила через него. Или даже не так: он не смел и мечтать о том, что она когда-нибудь через него переступит. Хидан был уверен, что она сейчас уйдёт. Конан остановилась между половиной раздолбанного дивана, который он подобрал на свалке, и низеньким столиком, который он сколотил и покрасил сам, она остановилась в крошечном просвете между двух предметов мебели, повернулась к нему. Она произнесла:       — Ты опытный любовник?       Хидан был в ужасе. У него каждый волосок на теле встал дыбом.       — Ам… Я-то?.. Конечно, — произнес он, ворочая непослушным языком. — Хули там... Опытный. Очень.       Конан кивнула и прошла к стеллажу на котором валялся мусор, обломки оружия.       — Как Дейдара?       — Ты спала с Дейдарой?.. — услышал он свой полный разочарования голос, прежде чем успел заставить себя заткнуться.       Смеющийся взгляд. Лукавый полумесяц улыбки. Она поплыла вдоль стеллажа.       — А если так, я нравлюсь тебе меньше?       — Нет! Нет. Ты нравишься мне… точно так же! — Хидан постарался принять какую-то менее растерянную позу и хотел облокотиться о стеллаж, но тот оказался дальше, чем он рассчитывал, локоть провалился в пустоту, Хидана занесло, он снес с полки затупленные сюрикены, железную чашку, стальной замок, всё это обрушилось ему под ноги с ужасным грохотом, от которого он зажмурил глаза, и он решил не открывать их, пока не услышит щелчок закрывающейся за ней двери. Звон прекратился. Только одна какая-то гайка вроде катилась и катилась по полу, пока ее не завертело центробежной силой до падения и полной остановки. Стало тихо.       — Я не спала с Дейдарой, — услышал он голос Конан вместо дверного щелчка. — Он мне не подойдёт.       — Да?.. Ну, я… так и думал… — взъерошив волосы, Хидан уставился на собственные босые ноги, всё ещё не готовый на неё посмотреть. Дейдара не подойдёт. А он, значит, подойдет? Или это шутка? Или она шутит над ним? Куда, блять, делась вся уверенность?! Никогда он перед девками не мямлил! «Соберись, нахуй!» — приказал он себе, поднял решительно взгляд и обомлел окончательно, потому что она уже была без ничего. Была голой. Полностью. Тут-то он покачнулся и сел на кровать, потому что понял, что ничего уже с собой поделать не сможет. Не сможет он изобразить никакого сверхопытного мачо, а только быть собой, Хиданом, при том не в самой выгодной своей ипостаси.       Он выбирал прежде худеньких глазастых девочек, потому что все таких выбирали. Худеньких, глазастых. Но её тело было совсем другим. Нельзя было сказать полное оно или худое, потому что не в том был смысл: оно словно не имело формы, оно было горячим и мягким, обволакивающим, словно разогретая летним зноем смола, оно увлекало и окутывало, облекало его своим сладким жаром, своим плотным масляным запахом, оно нескрываемо жаждало наслаждения. Не она, а её тело. Её тело приблизилось к нему, обдало его сладостью табака, и лавандой, и тмином, и он несмело вдохнул всё это, потому что не был уверен, что это ему позволено.       — Подвинься, — сказала она. — Я хочу лечь.       — Куда?.. Прямо сюда?.. — он взглянул на несвежую сбившуюся комьями постель. Потом позолоченное загаром бедро оказалось на уровне его глаз, Конан ступила в простыни, как в морскую пену и легла на них, а он сидел на том же месте и не знал, что дальше делать, точно мальчишка, впервые увидавший женское тело. Он боялся не оправдать её ожиданий, боялся, что она уйдет и никогда не вернётся, но она возвращалась несмотря на то, что он далеко не сразу научился любить её долго и так, как ей нравилось.       Он ни разу не задавался вопросом, за что полюбил её, потому что любовь к ней казалась такой же естественной, как любовь к солнцу или к пению птиц, или к душистому морскому бризу. Она продолжала приходить к нему, чтобы скинуть с себя одежду. А иногда она просто пряталась в его комнате, в которой с той ночи воцарился идеальный порядок, она забиралась в кресло, вставшее на место разваленного дивана, сворачивалась в нём, как кошка, листала книгу или курила табак. Она задавала ему странные, почти мистические вопросы, а он отплёвывался от них с застенчивой грубостью, потому что был уверен, что не имеет ума рассуждать о чём-то с ней наравне.       Да, это не были идеальные отношения. Это вообще были не отношения. Она им пользовалась. Но он был с ней не потому что этого не замечал и не потому, что ему напрочь отшибло чувство собственного достоинства. Просто он любил её. И готов был отдавать ей свою любовь, ничего не требуя взамен. И если бы кто-то попытался его вразумить, он послал бы этого доброжелателя нахуй и разбил бы ему хлебало.       Потому что всё лучшее, что с ним случилось, было связано с ней. Потому что она была его девочка, его Конан. Его непроглядная бездна с лукавой улыбкой. И всё не должно было так закончиться. Не должно было. Всё не должно было оборваться для них. Ведь он даже не поцеловал ее на прощание.       — Ну, ты прямо завис… — Саюки сплюнула фразу, точно что-то горькое, попавшее на язык. А он продолжал цепляться за ту комнату, за комнату, в которой она сидела и сворачивала табак. И всё кругом словно наполнилось ватой и стало казаться нереальным и медленным, и таким обманчивым, как если бы он случайно свернул не в свою жизнь, а в чью-то чужую, и его жизнь становилась всё дальше, а эта чужая срасталась с ним, с его телом и уже нельзя было вернуться обратно. Хидан отёр ладонью мокрое лицо.       — Ты точно это знаешь?       — Что?.. — Саюки скучающе разглядывала ногти. Он слез с кушетки, подошел к ней.       — Конан умерла — это точно? Ты видела ее?       — Ну да, видела разок… — произнесла она, потом посмотрела на него и сморщила свой крошечный фарфоровый носик. — Нечего нависать надо мной! Отцепись! Сказала же: «да»!       Она отвернулась обратно к своим ногтям, а Хидан так и стоял, глядя на нее. Оттого ли, что он не мог принять то, что услышал, или оттого, что Саюки произносила ужасные слова раздраженным, будничным тоном, но он никак не мог заставить себя поверить. Слёзы продолжали беззвучно катиться по его лицу. Он грубо вытер их, вытер решительно, и сделал к Саюки ещё один крошечный шажок.       — Саюки, послушай… Это… это очень важно для меня. Это… — он собирался сказать «самое важное», но вдруг земля покачнулась.       Пол задрожал у них под ногами, заморгали лампы, кушетка, словно живая, дребезжа, поползла в сторону. Хидан нахмурился, навострив до предела слух. Так может дрожать крошечный домик, если по дороге катятся груженые повозки. Но они были не в домике, а в огромном крепком здании. Хидан задрал взгляд к потолку, где плясали из стороны в сторону маленькие круглые лампы, а потом он услышал, как вскрикнула Саюки.       Её бледное лицо покрыла тень ужаса. Она пятилась, мотая головой, точно видела что-то, чего он не видел. Хидан догнал её, взял за локоть.       — Спокойно, — сказал он. — Это землетрясение…       Саюки смотрела на него и качала головой.       — Это землетрясение, — повторил он, балансируя на дрожащей поверхности.       — Нет, — сказала Саюки. — Нет! Это что-то другое!       — Что — другое?..       И она снова вскрикнула, и впилась пальцами в собственные виски. Ей было больно. Она вся скорчилась, повиснув на его руке. Хидан выругался, придержав её, и вдруг сам почувствовал присутствие чего-то мерзкого. Он почувствовал что-то инородное, чужое. Что-то, чего здесь не должно быть. Он сам не мог понять, слышит он это, или видит, или даже ощущает внутри себя.       Стены, пол, кушетка — всё дребезжало, гул этот становился всё сильнее и сильнее. Саюки стонала, осев на пол. Хидан склонился, попробовал помочь ей подняться, пока пол продолжал раскачиваться у него под ногами, и швырять его то вправо, то влево.       — Саюки! Что с тобой?       — Помоги…       — Как?!       Содрогнулись стены, что-то трескалось внутри них, пыль посыпалась струйками, словно была жидкой. Хидан перекинул руку Саюки себе через шею, чтобы её поднять.       Вдруг дверь распахнулась, на пороге появился Стрелок. Он молча и уверенно прошел к ним и вцепился в Саюки, пытаясь вздёрнуть её на ноги, но Хидан ему не позволил. Стоял сумасшедший грохот. Из-за пыли ничего не было видно. Стрелок попытался ударить его кулаком, Хидан не глядя врезал ему в ответ, попал, они молча сцепились, казалось, без всякой причины. Их швырнуло в сторону двери, оба рухнули, с потолка посыпались куски дерева и бетона. Белое пятно — Саюки, медленно проползло мимо них, а потом вытянулось, потому что она поднялась на ноги, придерживаясь за дверной косяк. Хидан одновременно пытался не дать себя придушить и монотонно бил, бил, бил кулаком под рёбра, пока его противник, наконец, не харкнул в него кровью и не ослабил хватку. Хидан вывернулся, вскочил, кинулся в коридор.       Всё дрожало и рушилось. Пол выгибался волнами, словно укрывал под собой бушующее море. Стрелок нагнал его, схватил за ворот.       — Да отъебись уже! — рявкнул Хидан, оттолкнул его от себя. Они злобно уставились друг на друга. В коридоре было не так пыльно, но грохот был гораздо сильней. Хидан уворачивался от бетонных осколков, и пытался не подставиться под удар Стрелка, если тому взбрендит снова атаковать. Он пытался понять, в какую сторону ушла Саюки, а потом увидел, вдруг: она стоит напротив окна. Она стояла и смотрела туда, пока справа и слева от нее сыпались камни. Хидан крикнул:       — Что это, блять, такое?! Что там?!       Стрелок, который быстрее добрался до окна, тоже застыл. Хидан подбежал к ним. Они стояли теперь втроем и смотрели. И Хидан чувствовал, как ужас и тошнота сдавливают желудок. Печати горели на исполинских створках, а между ними в крошечный просвет просачивалось нечто тёмное, похожее на плотный дым. Врата Мао ожили. Они открывались.       Уже видно было кромешную темень, которая словно испарялась в этот мир, поднимаясь к чистому голубому небу.       Саюки смотрела туда, не моргая и не шевелясь, своими бесцветными округлившимися глазами. Потом её тело содрогнулось в спазме, и она влипла плечом в стену, закрыв рот обеими руками.       — Саюки, ты в порядке?       — Нет, я не в порядке, чёрт бы тебя побрал, добланый идиот… — простонала она. — Мы все сдохнем! И я первая… Боже… — она опустилась на пол. Её бледное лицо обливалось потом, тот струйками сбегал сквозь осевшую на лбу и щеках пыль. Земля дрожала не переставая. — Нужно вниз… В подвалы… Нельзя на улицу…       — Нет, — сказал Стрелок. — Только двиньтесь, я вас пристрелю.       Он стоял перед ними, в руках у него был чёрный сверкающий лук, который не нуждался в стрелах. Хидан открыл рот, чтобы послать его на хуй, но и того не успел. Что-то огромное рухнуло между ними, пыль поднялась столпом. Хидан успел выдернуть Саюки из-под удара, он потащил её по коридору. Пригибаясь, в надежде, что стрела пролетит выше, не задев. Потом он обернулся, и никого не увидел.       — Что?.. — простонала Саюки. — Что происходит?..       — Я сейчас.       Хидан выругался. Вернулся обратно. Из-под завала торчала только половина тела. Он выругался снова. Наклонился, попытался поднять балку. Он ругался яростно, как никогда, разгребая грёбаный завал, балансируя на плящущей непрерывно поверхности. Он не был уверен, что поступает правильно. Он в принципе не понимал, что вообще можно сделать в сложившейся ситуации. Стрелок не шевелился. Возможно, он уже был мёртв. Хидан взял тело под руки и втащил его в комнату, где потолок держался крепче. Он уже собирался вернуться к Саюки, когда увидел уголок знакомого предмета. Он бы чертовски удивился, будь у него на это время. Хидан наклонился и достал из-под полы чужой экипировки книгу. Сунув «Тропу к морю» в карман, он бросился в коридор.       Солнце стояло высоко в небе, но одновременно с этим за окном сгущались сумерки. Свет таял. Воздух наполнялся чем-то серым, полупрозрачным, какой-то грёбаной газообразной тьмой. Хидан продолжал ругаться вслух, потому что это придавало ему сил, и потому что это отвлекало его от мысли: всё это его вина. Он виноват. Он украл ебучие чертежи.       Саюки сидела на полу. Она подняла на него тусклый взгляд.       — Я умираю, — сказала она.       — Ага, хуй там, — сказал Хидан и подхватил её под руку. — Идём.       Он поволок её в сторону лестницы. Он уже приспособился. Даже если его швыряло в сторону, он успевал поймать баланс, но идти было тяжело. Саюки едва волочила ноги.       — Не хочу умирать, пока меня тащит… какой-то идиот…       — Вот и не умирай, блять.       Он поморщился от натуги и взвалил её сильнее себе на спину. Лестница была рядом. Саюки сказала, что нужно спускаться вниз. Так он и сделает.       Шаг за шагом, ступенька за ступенькой, они спускались. И внизу становилось только темнее, но трясло меньше, хотя земля продолжала раскачиваться из стороны в сторону. Саюки висела на нем мертвым грузом. Когда они опустились на два этажа, она вяло оттолкнулась от него и встала на ноги. Они молча спускались дальше.       Здесь уже не было окон. Это были подземные уровни. Местный полумрак и сырость казались спасительным оазисом, после ядовитой духоты верхних этажей. Они прошли еще немного, как вдруг земля перестала выпрыгивать из-под ног. Всё стихло. Ничего друг другу не говоря, они сели передохнуть.       Хидан чувствовал, как ужасная тяжесть снова навалилась на него. Конан больше нет. Его Конан больше нет, и он не видел ни единой причины продолжать бороться. Не за себя же ему бороться?.. Ради себя он бы и пальцем не шевельнул. Он себя ненавидел.       Он готов был делать что-то только ради неё.       «Наконец-таки, — подумал Хидан. — Наконец я остался наедине с собственной ничтожностью». Теперь нет никакой высокой цели. Жизнь до охуения бессмысленна. Но она есть у него — жизнь. И он обязан как-то ей распорядиться, как-то употребить её, истратить, словно подарочный купон. Ему нужно деть свою жизнь куда-то. Но куда? Кому нужна его жалкая жизнь? На что она может сгодиться?       Ведь он никогда не делал ничего полезного. Он — не герой. Он — мудила, из-за которого, возможно, наебнётся всё живое.       — Саюки.       — Отстань, мне дурно…       Он повернулся к ней. Саюки лежала на полу, прильнув щекой к сложенным ладоням. Его и самого подташнивало. Он даже представить не мог, каково ей с её ужасным даром.       — Извини. Отдыхай.       Она поглядела на него измученным взглядом и даже не ответила ничего. Хидан закрыл глаза. Тело обмякло. Оно было измотано техникой Саюки. В некоторых местах боль так и не прошла. Он решил, что посидит с закрытыми глазами совсем недолго, несколько минут, чтобы отдохнуть. Ему снилась Конан, снился костёр, напротив которого они сидели с Кеньшином, снились тёплые глаза Тен-Тен. Даже сквозь сон Хидан думал, что он едва ли заслуживал такие чудесные сновидения.

***

      Звон усилился. Он уже не был пением клинка, а скорее напоминал звон монет, исчезающих во тьме под алтарной решеткой.       — Дейдара?! — услышал он. И мир сразу перестал быть с ним ласков. Жалобный вой. Кровь прыснула ему в лицо. Что-то свалилось, вдавливая его в землю. Он перевернулся на спину, зарылся носом в сгиб локтя и лежал, представляя, что вокруг ничего не происходит.       Он уже не чувствовал себя умиротворенным, но все еще выглядел умиротворённым. Он очень старался хотя бы выглядеть умиротворённым, на случай если чей-то клинок всё-таки снесёт ему голову. Шансы на это, однако, таяли. Он слышал как на землю валятся замертво тела, слышал стоны, слабый лязг железа. И когда, довольно быстро, все было кончено, он открыл глаза и увидел то, что и ожидал.       Вся поляна была устлана мертвецами, а те, кто еще остался жив, расползались в разные стороны, точно черви из перевёрнутого рыбацкого стаканчика. Дейдара прикинул, хочет ли он им помочь и понял, что — нет, это не доставит ему никакого удовольствия. Он поднялся, отряхнул от снега штаны.       По следам попытался вычислить, с какой стороны его привели. Это было не трудно. Однако стоило ему сделать несколько шагов, как он снова услышал: «Дейдара!», при том на этот раз его имя прозвучало куда более резко и требовательно. Раненый шиноби, шатаясь поднялся с колен и протянул к нему руку.       — Мм? — обратился к нему Дейдара. Тот открыл рот, но не успел издать ни единого звука, что-то чёрное снесло его, словно повозка, запряженная взбесившимися лошадьми. Дейдара цокнул, переступил через тело и пошел вперёд.       Он успел миновать дерево, к стволу которого его припёрли всего несколько минут назад. Позади до сих пор происходила борьба. Его искушало желание просто уйти, не оборачиваясь, но достигнув дерева, а потом, пока он шел еще какое-то время вперёд, он уже знал, что не сможет просто уйти, как бы феерично это не выглядело. Он прислушался к себе, не обнаружил внутри никаких чувств, с которыми было бы сложно совладать, только после этого остановился и обернулся.       Сасори смотрел на него. Вопреки тому выражению лица, какое Дейдара нарисовал в своем воображении, настоящее лицо выражало отнюдь не злость и надменность, а что-то вроде растерянности.       — Куда ты идёшь? — спросил он. Его простой, отдающий наивностью вопрос заставил и Дейдару испытать растерянность на долю секунды. Он успел забыть, как это сбивает с толку. Ведь он много раз принимал его прямоту за настоящие эмоции. Ошибка. Сасори не испытывал никаких эмоций. Он просто не способен был понять, что кто-то в здравом уме захочет оставить его и уйти. Он всегда обитал в мире, где всё вертится вокруг него. И всё-таки что-то в нём изменилось. То ли эта тёмная форма, то ли волосы стали короче обычного? Но почему-то он казался удивительно крошечным. Дейдара не мог поверить, что тот был таким крошечным всё это время.       Не дождавшись ответа, Сасори развёл руками.       — Я до последнего ждал, пока ты придёшь в себя, — сказал он. — У меня не было плана убивать их! Так вышло.       — Не было плана?       — Пришлось импровизировать.       Дейдара присмотрелся к нему внимательней. Он произнёс:       — К чёрту их. О чем ты вообще?       Взгляд Сасори, ускользавший от него до этой секунды, нашёл вдруг его лицо. Они смотрели друг на друга с настороженностью диких животных.       — Да так… — сказал наконец Сасори. Потом он спокойно достал лезвие, подошел к двум шевельнувшимся шиноби и перерезал им по очереди горло. — Уже темнеет, — говорил он, вытирая лезвие, — дорога займет часов пять. Тебе нужно переодеться. У меня не было времени составить внятный план.       — Зачем ты пришел?       — Тебя продали в Сэнки. Мне донесли.       Сасори продолжал протирать лезвие. Он произнёс это без всяких эмоций, а потом поднял лезвие выше, на свет, прежде чем убрать его обратно в сумку.       — Вижу ты не в духе, — добавил он. — Я, знаешь, тоже иначе планировал свой день.       Они снова посмотрели друг на друга. Только на этот раз Дейдара уже не сомневался, что перед ним тот же человек, с которым он бок о бок провёл последние годы. Те же движения, та же плавная отрешенность, словно пока его руки безошибочно и чётко созидают и умерщвляют, сам он оторван от происходящего и думает о чём-то далёком, недоступном никому другому. Дейдара почувствовал, что улыбается. Такая улыбка возникает сама собой, когда смотришь старые фотографии или находишь ракушку на дне кармана.       — Рад был повидаться, — сказал он, сквозь застывшую улыбку. И не дожидаясь, пока Сасори скажет еще что-то, развернулся и зашагал в сторону лагеря. Снег поскрипывал под ногами, ему нравился этот простой и знакомый звук. Ничто не держало его больше.       — Нам в другую сторону. Дейдара!       Он шел. Каждый шаг казался легче предыдущего. Легче и легче. Легче и легче.       — Дейдара!        «Я чуть не умер», — думал он.       «Нет. Я умер», — думал он. — «Я умер. Поэтому мне так легко»       — Дейдара!       Голос нагнал его. Прозвучал совсем близко. Они столько лет знали друг друга, что можно было обходиться без слов. Он понимал, что переполняющая его сумасшедшая легкость не останется с ним навечно. Она растворится. Так всегда бывает, когда был у края пропасти и чудом не соскользнул.       Только сейчас он всё еще был у края.       Сасори остановился в паре шагов. Стоял и смотрел на него. Снова без гнева, снова без своего высокомерия. Снова был похож на настоящего человека. Ошибка.       — Что происходит? — Сасори быстро окинул его взглядом. — Ты можешь мне объяснить, что происходит?       — Ничего.       — Тогда пойдём!       — Нет.       Если бы можно было запомнить его лицо именно таким. Не злым и холодным. Не выражающим скуку. А именно таким. Дейдара даже не мог понять, что именно в этом лице изменилось, но в нем было теперь куда больше жизни, чем прежде.       Сасори несколько раз хотел что-то произнести, его глаза загорались мыслью и гасли, когда он отметал эту мысль.       — Я никуда с тобой не пойду, — сказал Дейдара. — Я остаюсь.       — Здесь? — Сасори огляделся по сторонам, будто правда решил, что Дейдара навеки останется на этом кровавом поле. — Они тебя чуть не прихлопнули!       — Тут вкусно готовят. Любишь данго?       — Ты пытаешься вывести меня из себя. Это не выйдет.       — Попытка не пытка.       — Мне странно, что ты злишься, но я всё-таки объясню, если это важно, — начал Сасори быстро и так тихо, что едва можно было разобрать. — Мы разошлись. И я… просто не сразу вспомнил… — его взгляд ускользнул на мгновение. Дейдара наклонился и зачерпнул горсть снега. — Я как будто спал… Это было похоже на сон. Но это не имеет значения, потому что теперь нам откроются все дороги. Понимаешь? Целые страны лягут к нашим ногам.       Ладонь Дейдары разжалась. Бабочка вспорхнула в воздух, дрожа ледяными крыльями и сразу растаяла, перегретая зарядом чакры.       — Здорово, — произнёс он. — Скажи только зачем?       Глаза Сасори вспыхнули гневом, он резко шагнул вперёд.       — Прекрати делать вид, будто тебе это не интересно! Мы сможем получить всё, чего хотели!       — Это то, чего ты хотел. Я этого никогда не хотел.       — Вот как! А чего хотел ты?       — Я хотел развлечься. Я хотел безнаказанности. Я хотел свободы.       — Свободы! Что за размытые фантазии?       — А ещё я думал, что ты мой единственный друг, но я ошибся. Сакура была права. Ты не понимаешь, что такое семья. Ты вообще ничего не понимаешь.       — Сакура? При чем здесь Сакура?!       Сасори нервно встрепенулся, будто кроме её имени ничего не услышал. Потом он опомнился, хотел добавить что-то ещё, но Дейдара внезапно расхохотался. Он поднял руки, прерывая его возможную речь, а потом просто обогнул его и пошел вперёд. Голос Сасори снова нагнал его в спину.       — Если ты останешься с ними, тебя убьют! Зачем свобода мертвецу?       Дейдара продолжал уходить. Он шел вперед, запрокинув голову.       — Тебя убьют! Я не смогу тебе помочь! Ты слышишь?!       Он остановился. Глянул на Сасори в последний раз. Они какое-то время молча стояли и смотрели друг на друга. Потом Дейдара криво усмехнулся.       — Как плохо ты меня знаешь, Данна, — произнёс он. — Я не боюсь смерти. Это тебя она пугает до чёртиков. Но, как по мне, напрасно. Смерть покажется тебе уютной и знакомой, как старое домашнее кресло. Ты даже не заметишь, что умер. Прощай.