Жить для... (Часть 1)

— Я пришел к выводу, что немного ошибся с последовательностью тренировок, — объявил Анатоль на следующее утро после завтрака, — Гораздо разумнее день начинать с гимнастики, а вечером проводить воспитательные мероприятия — учить тебя быть хорошим постельным рабом. Вчера я внимательно следил за тобой и даже составил список того, чему надо уделить особое внимание. Мы находились в столовой. Я со страхом ожидал начала издевательств и то, что Анатолю захотелось потрепаться, меня более чем устраивало. Хотя я прекрасно понимал, что это только отсрочка. — Итак, у тебя будет очень жесткий режим дня. Каждое утро ты должен будешь 2 раза повторять перед зеркалом несколько фраз. Это для самовнушения. На, прочитай. Анатоль протянул мне листок с каким-то текстом. Я быстро пробежал его глазами. — Вслух. Громко. Передернуло. Тогда я не понимал, зачем это, злился. Понял значительно позже, когда думать уже по-другому не мог. — Я раб, я — никто, я — вещь, принадлежащая Господину. Я не имею своей личности, своей воли. У меня нет тела — оно принадлежит Господину. У меня нет жизни — она принадлежит Господину. Я дышу для удовлетворения желаний Господина. И я перестану дышать по воле Господина. — Текст выучить, — удовлетворенно кивнув, приказал Учитель, — Далее — завтрак. Потом — гимнастика до обеда. А после обеда — все, что связано с твоим служением Хозяину в качестве постельного раба. Думаю, суть своих функций ты улавливаешь, но вряд ли полностью осознаешь, что именно ты должен уметь, чтобы носить это гордое звание, — Анатоль с иронией на меня глянул. А я понял, что непрошибаемую броню в виде каменной морды нужно натягивать вот прямо сейчас, иначе все мое самообладание, еле-еле восстановленное за ночь, полетит к чертям. — Ты, конечно, понимаешь, что покорность — главное достоинство раба, — продолжил Анатоль, когда мы спустились в пыточную, — Но ты не умеешь быть покорным. Пока что ты только играешь в покорность и да, почему-то стараешься играть хорошо. Я бы подумал, что ты выжидаешь удобный момент, чтобы ударить в спину. Но чем дальше, тем яснее тебе будет становиться, что этот удар тебе нанести не позволят. И тогда твоя наносная покорность канет в лету. Моя задача — чтобы этот период прошел как можно быстрее и опекуну не пришлось столкнуться с твоими взбрыками. Анатоль поднялся, налил себе сока из графина, а я стоял и думал, что на самом деле не собираюсь наносить никакой удар, у меня совершенно другая цель и Анатоль ее не понимает. Потому что я сам ее еще до конца не понимаю. — Тем не менее, — продолжил Анатоль, — первое, чему ты будешь учиться — исполнять приказы быстро, не задумываясь. Лечь! Приказ прозвучал так неожиданно, что я завис. Лечь? Как лечь? На живот или на спину? Зачем? Я очнулся от удивления через несколько секунд, вытянулся на полу мордой в пол. — Вот видишь. Тебе понадобилось 15 секунд, чтобы выполнить команду, на которую нужно 2 секунды. Это много. Очень много. На четвереньки, встать на ноги, присесть, на колени, руки за голову, лечь на спину… Он диктовал команды — я выполнял, теперь уже не отвлекаясь на размышления. Он остановился, прогоняв меня не менее 15 минут, заставил запыхаться. Да и от задницы с пробкой шли весьма впечатляющие сигналы. — Хорошо. Это первое из упражнений, которое ты будешь выполнять ежедневно. Следующее — боль. Вчера я внимательно наблюдал за твоими реакциями во время наказаний. Ты плохо терпишь боль. Ты не умеешь терпеть боль. Этому тебя придется учить, и я думаю еще долго. Родители мало тебя наказывали? Лупили когда-нибудь? — Нет, Господин Учитель. Ни разу. Ругали, да, но не били. — Оно и похоже. Что ж, я таким похвастать не могу, но зато я лучше понимаю, что делать, когда бьют. Я с удивлением уставился на Анатоля. Трудно было представить, что на него кто-то руку поднимал. Тем не менее… Анатоль решил дать мне объяснения: — Опекун забрал меня из детского дома, когда ему было всего 20 лет. Ему не хотели меня отдавать, говорили слишком молод. Мне тогда было 14. Но деньги в нашей стране творят чудеса. Я сначала думал, он трахать меня собирается. Ради нормальной, не голодной жизни я бы даже не пикнул ничего против. Но он даже пальцем не притронулся. А родителей у меня прав лишили, когда отец по пьяни чуть дух из меня не вышиб. Ну и вообще, всякое было…. Так, стоп. Я отвлекся. Тебя нужно учить реагировать на боль правильно. Правила просты: ты не должен пытаться избежать боли, ты должен ее принимать. Ты можешь дрожать, но не можешь вырываться. Ты можешь кричать, если не запретили, но не должен закатывать истерику. Ты должен, в идеале, сам просить о наказании, если провинился. Ты должен до конца терпеть, теряя сознание, не рассчитывать что выживешь. Только твой Хозяин может решать жить тебе или умереть. А твоя задача — терпеть так, чтобы Хозяин мог наслаждаться как можно дольше. Не злить его попусту. Это понятно? — Я не уверен, Господин Учитель. А если он не остановится? — от перспективы, что меня могут запытать до смерти у меня, аж, дыхание перехватило. Такого я все-таки не ожидал. — Пока что ты можешь об этом не волноваться — он неплохо держит себя в руках на самом деле. Но позже тебе придется как-то научиться гасить его гнев. Не допускать фатальных срывов. Мне хотелось спросить Анатоля, откуда, черт возьми, он все это про Андрея знает? Но я понимал — не ответит. Может позже, но не сейчас. — Большинству постельных функций, я думаю, Андрей Николаевич научит тебя сам, это приятные хлопоты. Моя задача — только подготовить тебя физически. Вообще, я был сильно удивлен, что опекун так набросился на тебя. Обычно он очень хорошо справляется со своими эмоциями. Я, даже считал, что он в принципе не способен на сильные эмоции. А тут… я спросил у него: зачем? Он мне не ответил. Только плечами пожал и отвернулся. Но я не заметил, чтобы он испытывал стыд или хотя бы неловкость. Он как бы говорил: «не твое дело, хочу и рву». Думаю, ты лучше понимаешь, почему он так жесток с тобой. Расскажешь? Анатоль завел этот разговор, когда привязывал меня к шведской стенке, но теперь уже лицом к перекладинам. Что я мог ему сказать, если сам Андрей объяснить не захотел? Ничего, практически ничего. — Я… не имею… права… Господин Учитель. Раз он… не захотел…. Я виноват… перед ним. В это время Анатоль задрал мою правую ногу вверх так, что тело повернулось и повисло под углом, и привязал ее к перекладине над головой. Я зажмурился от боли и говорить просто больше не мог. Не заскулить бы, какие уж тут разговоры. Потом он некоторое время возился внизу и через минуту… я заорал. Мою левую ногу вдруг потянуло со страшной силой вниз, буквально разрывая меня пополам. Он прицепил к ней какой-то достаточно тяжелый груз и у меня глаза на лоб полезли от разрывающей боли. Руки тоже напряглись от лишнего веса. И уже через 5 минут я думал, что сойду с ума и ни секунды больше не выдержу. Но куда я мог деться? Анатоля совершенно не волновало, что я думал об этом, его не особо волновали мои крики. А еще через какое-то время я понял, что Анатоль мне что-то говорит: — Дыши, дыши, сука. Чертов слабак. Тряпка. Я распахнул глаза и несколько вдохов спустя понял — боль немного утихает. И почувствовал, как Анатоль растирает мои бедра. Увидев, что я очухался, Анатоль бросил свое занятие и мрачно бросив — «Два часа» — вышел из пыточной. Кажется, своими воплями я довел его до мигрени. Сейчас орать уже не было причин. Тело, будто невесомое, и ничего не чувствовало. Я сильно подозревал, что это до тех пор, пока я не шевелюсь, а попробуй я дернуться и испытаю потрясающее отрезвление. Нет уж. Не сейчас. Раз уж меня собираются завязывать узлом, нужно быть к этому готовым, но лишняя боль мне ни к чему. Как и обещал Анатоль, я провисел в этом жутком положении два часа. И почувствовал я очередные всполохи боли, только когда он меня снимал с ненавистной стенки. Но теперь я уже смог сдержаться, потому что ожидал этой боли. Только стонал слабо и да, текли слезы, но это было уже неважно.

***

В общем-то, я достаточно подробно описал весь процесс обучения, которому меня подверг на той неделе Анатоль. Все было одинаково изо дня в день. Дни текли достаточно однообразно. Я каждое утро повторял мантру раба, делал себе клизму, ждал Учителя, выполнял все полагающиеся ритуалы. После небольшой разминки Учитель загонял меня на беговую дорожку. Засекал время и гонял около получаса, снова доводя до слез и нестерпимого болезненного желания. Я не позволял себе отвлекаться и поэтому когда звучал приказ «руки за голову» реагировал мгновенно. «Присесть. Встать. Присесть. Встать». Он гонял меня нещадно, разогревая и заставляя вспоминать тренировки перед танцами. Тренировки принесли свои плоды — мое тело вспомнило все, что умело раньше. А Анатоль был просто кладезем идей, в какой бараний рог можно загнуть тело человека. К концу недели я спокойно садился на шпагат, складывался пополам, становился в мостик. Апофеозом послужил приказ вылизать себе яйца. — Ты не понимаешь своего счастья, дурак! — сообщил мне Анатоль во время очередного перерыва, — руками ты себя даже почесать не имеешь права, но кто тебе запрещал делать это языком? Думаю и опекуну понравится наблюдать этот процесс. Мне кажется обращаться к обслуге, чтобы она почесала тебе, более унизительно. Представив себе такое зрелище, я весь вспыхнул — стыдно до слез, но поминки моей гордости уже прошли. Нет, я не перестал чувствовать стыд, но я перестал так бурно на него реагировать, видимо начал привыкать к постоянному унижению. В обед Анатоль каждый раз придумывал новое развлечение. То использовал меня в качестве мебели — столика или пуфика для ног и обедал, опершись мне ботинками в пах, то подвешивал вверх ногами и заставлял засасывать еду через широкую трубку. И за каждую пролитую каплю меня ждало наказание. В конце концов, пришлось всю комнату языком вылизывать. Самым, пожалуй, отвратительным, с моей точки зрения, испытанием был тот раз, когда он вставил мне в глотку длинную трубку с воронкой на конце и начал заливать мне через эту воронку еду прямо в пищевод. Там был какой-то суп-пюре. Я не чувствовал вкуса, только боль в пищевом тракте. А после супа он залил в меня таким же способом жидкий кисель. Самое во всем этом ужасное было количество поступившего питания. Супа — раза в три больше, чем обычно съедает человек. Киселя тоже. Я, лежа на полу, буквально физически чувствовал, как меня раздувает и наблюдал за процессом раздувания собственными глазами. А Анатоль только посмеивался, глядя на мои мучения, и поглаживал по округлившемуся животу. Я и сказать-то ему ничего не мог, глотка занята, только головой мотал и скреб пальцами по паркету. Когда он закончил эти вливания, трубку вынул не сразу. Но стоило ее пошевелить — у меня сразу начались рвотные позывы. Однако, трубка не давала вернуть все обратно. Так погано мне давно не было. А Анатоль сидел рядом на корточках и внимательно наблюдал за моими мучениями. А потом заявил: — Если стошнит — повторю процедуру. Или заставлю за собой убирать. Как тебе? Он слегка надавил мне на живот, заставив зажмуриться и тяжело задышать. — Ты должен научиться принимать от Господина все, не забывай. Любое его желание. Не расслабляйся никогда. Если бы я сейчас положил тебе на живот груз килограммов в 10, ты бы точно блеванул, и тебе пришлось бы заталкивать в себя свою блевотину обратно. Раз условие было озвучено, ты должен быть морально готов к перспективе его выполнения. Условие может быть любым. Тут я не выдержал и заплакал. Я боялся, что не смогу удержать. И о том, чтобы «убрать за собой» вообще не мог думать. Мне казалось, я сойду с ума, если он заставит меня сделать что-то такое. Анатоль потянулся, чтобы вытащить трубку, но тогда я сам его остановил, вцепившись в его руку мертвой хваткой и отчаянно мотая головой. Я опасался, что если он ее вынет, из меня просто хлынет, а я просто не смогу ничего сделать. Он меня пощадил и трубку вынул только минут через 15, когда я более-менее справился с тошнотой. На второй день добавились только тренировки для моего члена и задницы. И потом повторялись уже ежедневно. Упражнения были разные — я как раз узнал, что именно притащили рабочие еще в первый день тренировок. Это была пара аппаратов немецкого производства. Один — для искусственной стимуляции пениса. По факту — доилка. И второй — для стимуляции простаты — в простонародье фак-машина. Оба аппарата Анатоль мне показал, все объяснил и начал активно использовать на второй день тренировок (читай «пыток») и я совершенно не был этому рад. Учитель фиксировал меня по-разному — то растягивал на турнике, то складывал в три погибели, то вешал вверх ногами. И подключив оба аппарата, оставлял на пару часов, пояснив походу: — Ты должен активно кончать от анального воздействия. Через некоторое время ты научишься этому, не будет необходимости даже притрагиваться к твоему члену, — радостно сообщил мне Господин Учитель, похлопывая меня по заду, — Оказывается ты та еще сучка! У меня не было причин ему не верить. Я действительно замечательно кончал от подобных воздействий, окончательно убедившись, что вся моя наивная вера, что я — как все и секс в задницу меня, как мужчину, не порадует и не даст разрядки. Я был наивен, но эта наивность вся кончилась, когда к концу недели я начал возбуждаться буквально в первые же минуты проникновения в меня резинового члена. Моя «ориентация» явно куда-то сдвинулась. Я кончал, раз за разом, я мучился от болезненных оргазмов и молился, чтобы это поскорее кончилось. Под конец недели Анатоль стал выключать доилку до того как я разряжусь. Теперь я просто кончал, пока в меня вторгался искусственный член. Я уже не трепыхался. Очень уставал и морально и физически. Все силы уходили на то, чтобы просто выдерживать темп, и не забывать требования, дабы не нарываться. Приказы, окрики, наказания за невнимательность и как результат — я начал реагировать быстрее, я слушался, я полностью сосредоточился на приказах, я боялся до полусмерти ошибиться и я с полным осознанием шел на наказание если налажал. Пробка в моей заднице поменяла размеры. Как я потом выяснил, первая была вообще тоненькая, просто длинная, позже она стала значительно более массивной. Через пару дней, я заметил, что мне нравится, когда мне что-то засовывают в попу. Разрывы внутри почти зажили благодаря усилиям Анастасии Павловны, так что болевая составляющая сильно снизилась. А вот стимуляция простаты — весьма приятный процесс, хоть и краснел я от одной мысли об этом. Я перестал думать, перестал переживать по поводу будущего, отпустил ситуацию и только впитывал правила и принимал обучение. Не было смысла и душевных сил переживать и заниматься самокопанием. Надо было как-то жить. — Ты не думай. С живым, настоящим членом тебе будет гораздо приятнее, я уверен. Воздействие от него значительно ярче, — «успокаивал» меня Учитель. Но я был совсем не уверен, что Андрей допустит, чтобы я получал удовольствие. Судя по тому, как он начал и зачем все это, он скорее мог запретить мне кончать вообще. Но по этому поводу я тоже не переживал — как будет, так и будет. Что мне, рабу безвольному, сделается? Получу то, что заслужил.