Жить для... (Часть 1)

Мне стоило бы остановиться, но меня уже понесло, как плотину прорвало: — Ты думал, сможешь меня обработать так, что я сам буду рад перед тобой стелиться? Может у тебя и получится, но вот только мной это пресмыкающееся уже не будет. А раз уж тебя не устраивает моя душа, то выпотрошив ее ты скорее всего получишь пустую оболочку. И вряд ли я после этого смогу кого-нибудь полюбить, тем более тебя. Повисла тишина. Страшно. Мне стало так страшно что аж в глазах потемнело. Я проявил беспрецедентное хамство, тыкал Хозяину, нагородил черти чего. Я давно себе такого не позволял и даже не представлял, что вообще на такое еще способен. Прошло несколько долгих минут. И потом раздался тяжелый с металлическими нотками, голос Хозяина: — Это неправда. Свою, как ты говоришь, гнилую душу я показал тебе с самого начала. Я с самого начала объяснил тебе суть своих чувств и желаний. Я рассказывал тебе о своей одержимости и ты, конечно, можешь считать ее гнилой. Но я никогда тебе не врал. А ты, все-таки, решил видеть во мне лжеца. Я такого голоса вообще никогда не слышал — жуткая смесь гнева с обреченностью. Ощущение было настолько тяжелым, что я скорчился на полу, зажимая уши и одновременно трепеща перед своим Божеством. Я где-то ошибся, чего-то недопонял, поэтому вот прямо сейчас наступит расплата за преступную глупость. Но что не так я все еще никак не мог сообразить. — Я больше не могу, не знаю, что делать. Я старался. Я учил и требовал, унижал и мучил, но я не врал. Я каждый день тебе доказывал, как ты мне нужен, но ты не понял. Я знаю причины этого. Их две. Первая — ты все меряешь по себе. Ты — ничтожный раб, способный лгать, выкручиваться, лицемерить, не можешь себе представить, что порядочный человек просто никогда не опустится до твоего уровня, до низкого вранья. И дело тут не в том, что твои представления слишком узки. Просто именно так поступил бы ты сам. Дай тебе в руки силу и власть и ты будешь издеваться над зависящими от тебя людьми и презирать их, обещать и не выполнять, травить душу и отбирая все, ничего не давать взамен. Это и есть твой уровень. Ты привык брать и считать что тебе все должны. — И вторая причина — ты не можешь себе простить школьные грехи. И поэтому постоянно думаешь, что я буду тебе мстить, не веря, даже мысли не допуская, что причины моих действий совершенно другие. Тебе просто не дано это понять. Я же хотел немного доверия, твоей готовности меняться и послушания и выполнения моих желаний. Хотел, чтобы ты научился не только брать, но и отдавать. И в какой-то момент я почти поверил, что это возможно…. Но ты прав, я ошибся. Ты не хочешь вписаться в новую для себя обстановку. Ты хочешь выкрутиться. А когда я тебе показываю, что не допущу этого, ты прячешься в раковину, включаешь идиота. Возможно, мои методы для тебя слишком жестоки, хотя я уже не знаю, как мягче. И возможно, вся моя затея обречена на провал. Вот только… Он не договорил. Я с какой-то задержкой, постепенно, как в замедленной пленке осознавал сказанное им. Я приходил в ужас. С трудом подняв взгляд, я посмотрел в лицо Хозяину и увидел в нем такое разочарование, такую боль…. Такой боли я не видел больше никогда, ни до ни после того разговора. Он очень сильный, всегда все держащий под контролем, сейчас практически рассыпался на части, падал в какой-то омут, и я видел это как наяву. Что же он теперь со мной сделает? Я склонился к полу, вытянул руки и стал ждать. В районе солнечного сплетения крутило, будто сердце вот-вот выпрыгнет куда-то в глотку. Я ждал, но ничего не происходило. А потом я услышал хлопок двери. И вот тогда я позволил себе эмоции. Я свернулся на полу клубком, прикусил кулак и выпустил на волю слезы, которые душили. Было такое ощущение, что по моей вине произошла какая-то катастрофа, а я еще не до конца осознал ее последствия. Что он мне говорил? Что любит? Нет, я понимал, что это никоим образом не повлияет на наказание, но, Боже мой, я все это время считал его если не лжецом, то лицемером. Я никогда всерьез не верил в эту его любовь. И большего оскорбления нанести просто не мог. И я не мог ничего сделать, ничего исправить, тварь посмевшая наплевать в душу любящему человеку. Через несколько минут в подвал спустился охранник, загнал в клетку. Я почти не отдавал себе отчет о происходящем, настолько был погружен в себя и напуган. А еще где-то через час вошла, … нет, влетела Анастасия Павловна. — Сволочь, что ты ему сказал! Что ты сделал, тварь? Я, конечно, понимаю, что он не ангел, но объясни мне, что у тебя вместо мозгов?! Иногда я думаю, лучше бы он тебя и вправду пристрелил! Черт, я же врач, мне такие мысли вообще недопустимо иметь! Как ты мог!!! Он же из-за тебя почти всю жизнь мучается! И что прикажешь теперь делать? Я же даже тебя теперь в порядок не могу привести! Ты же сейчас как болван деревянный ничего не соображаешь! Я не знал, как ее остановить, все, что она говорила, было правильным, но я уловил, что произошло что-то еще. Я хотел понять что именно, но не мог вставить ни слова. Она все кричала, кричала… Я стоял, скрючившись, на коленях, спрятав лицо в ладони, и ждал, пока поток иссякнет. Она замолчала неожиданно, а я еще некоторое время не мог справиться с эмоциями, чтобы просто спросить. — Прости, — доктор вдруг как-то сникла, — Зря я… Не в тебе дело… Почти что не в тебе. У него случился микроинфаркт, — доктор уже чуть не плакала, — он упал, когда выходил из дома. Не знаю, куда собирался. Возможно это началось несколько дней назад, он плохо себя чувствовал. Его увидел дядя Вова, он только что приехал и собирался зайти в дом. Повезло, быстро сообразил, что что-то не то. Приехала скорая. Я конечно быстрее, вколола то, что нужно. Но его госпитализировали. Он сейчас в больнице, слава богу, медицина тут получше нашей работает. — О, Господи! — единственное, что я смог из себя выдавить. Закрыл глаза: «Это я его довел? Что такое этот микроинфаркт? Чем это грозит? А что теперь со мной будет?» В голове крутились вопросы и на них не было ответов. Вы наверное думаете — я обрадовался. Нет. Не обрадовался. Не было в моем сердце ни злорадства, на торжества. Я сам не понимал почему. Скорее глубочайшее сожаление. Вот только о чем я тоже не понимал. — Я никогда себе не прощу, если с ним что-то случится. — наконец прошептал я, услышав все это. — С ним уже случилось, если ты в безграничной любви к себе этого не заметил, — устало выговорила Анастасия Павловна. Я замотал головой. — Что делать? А? Что мне делать? Ну не дал мне Бог мозгов. Он не должен был меня слушать. Почему он решил, что я могу сказать что-то стоящее? Он же меня давно знает! — К сожалению, в твоем случае он больше сердцем думает, а не головой. Я тебе этого никогда не говорила, но он ведь правда на тебе повернут. Мы… в общем, все мы, кто на него работает, поэтому так и восприняли твое положение… ну не встали на твою сторону, не пытались защитить, отговорить его как-то. Потому что он без тебя подыхал. Он… ты ж его не видел, но он за последние пяток лет в собственную тень превратился. Вот как бизнес наладил, свободное время появилось, так и начал задумываться. На себя перестал быть похож. А когда тебя привез… я его даже не узнала поначалу. Будто в него все краски вернулись. И ты, казалось, понимал, что происходит. Старался его порадовать. И тут… Я-то еще тогда, когда ты про брезгливость заговорил, поняла, что ты, не догоняешь. Я тоже виновата. Не нужно было ему говорить. Но кто ж знал, что у него такое началось? Он молчал, не жаловался. А я просто хотела ему объяснить, что это не то, что он думает. А он взвился… — Понимаешь, он каждую частичку тебя любит до умопомрачения. Я ему еще с месяц назад сказала: «не надейся, что он тебя также чувствовать будет, как и ты его. Кажется, он на многое ради тебя готов, но возможно и не ради тебя, а ради собственного выживания. Ты ж его запугал до полусмерти. Но жизнь такова, что один всегда любит другого сильнее. И в вашем случае сильнее любишь ты. Не требуй невозможного». Ну да, что-то вроде этого я и высказала ему. И он вроде слушал, кивал, понимал, а вот только нет у него от тебя никакой защиты. Ты сказал и сразу по сердцу ножом. Не может он не воспринимать то, что говоришь ты. Он поэтому, ради самозащиты и в положение тебя такое поставил, чтоб ты слова лишнего сказать не мог. Понимал прекрасно, что дай тебе волю — ты его со свету сживешь. А без тебя он дальше тоже не мог. — Что же делать-то, я не знаю? — Я хотел, было, сказать, признаться, что тоже без него не могу, но вдруг понял, что это не так, враньем это будет. Я бы без него великолепно прожил бы. Ну, или не великолепно. Просто спокойно, ровно. Без особых эмоциональных потрясений. Ну, не было бы в моей жизни большой и светлой, но да кому она нужна? Только нервы себе трепать. Во мне полно здорового эгоизма, могу и не любить никого. Никогда никого не любил. И без его сумасшедшей любви я бы точно обошелся бы. Все эти африканские страсти — я же был убежден, что они не для меня. Все равно что по минному полю ходить. — Я пойду, еще раз наберу в больницу. Я не осмелился попросить сообщить мне как он, что с ним. Я теперь вообще не осмеливался ничего просить. Я начал прокручивать в голове все, что между нами происходило: как он мучил меня, доводя до исступленного желания, как брал меня жадно, сильно, черт как мужчина мужчину. С женщинами же так нельзя. Он точно относился ко мне как к мужчине. Вспомнил, как дрессировал меня для него Анатоль и как мне хотелось быть для него… идеальным. Мне хотелось слышать его приказы. Мне нужна была его рука, тяжело лежащая на голове или поглаживающая задницу. Я желал его и от невозможности получить его член в задницу накатывали слезы. Я даже не представлял, что настолько стал от него зависим. И не просто как кукла, а на глубоком эмоциональном уровне. Анастасия Павловна пришла через полчаса. Покачала головой: — Все так же. Владимир Сергеевич там. — Дядя Вова? — Ну да. Сказал, что не поедет домой, с ним побудет. Он же его вырастил…. Наверное, так правда лучше будет, а то еще и тебе достанется, типа довел. Я с Андрюшей уже позже познакомилась, он тогда в школу ходил. Я в школе медиком подрабатывала, зарплаты тогда никакие были. А он ко мне все с царапинами какими-то бегал. Прибежит и просит: «Помажьте йодом, пожалуйста». Я его спрашиваю, где ж ты так расцарапался? А он — упал, на асфальте. Или — об забор, там гвозди. Но все время просил помазать, боялся заразу занести, да и заживает лучше. Умненький, осторожный, но вот все время во что-то вляпывался. Я, помнится, все удивлялась… — Ну да, асфальт, забор еще, кафель в туалете, стекла? Анастасия Павловна уставилась на меня, как на инопланетянина. — А… ты… ты где… с ним…? — очень медленно спросила она. Я понял, что сейчас вот рискую потерять последнего собеседника. Кроме, может быть Жаннин, которая вообще ничего не понимает, все остальные будут люто меня ненавидеть. Что ж, я вполне это заслужил, а если меня тут запрут и ключ выбросят — так даже лучше — смогу, наконец, тихо скончаться. Даже трепыхаться не буду. Почувствовав, что затянул паузу, я медленно ответил: — Я, Анастасия Павловна, тот самый подонок, который вытворял все это с ним. Я тоже в той школе учился, я его одноклассник. Вы ж всех по фамилиям помните, да? Моя фамилия Руднев. Я Вас не вспомнил, редко к врачу в школе ходил. Причин не было. — Руднев?. Да-а-а. Я помню. Значит это ты? — Я. И избивал его я, и подножки, и об забор. Помню в туалете зеркало разбили, я ему на руке слово неприличное хотел вырезать… Надрез сделал и испугался, что крови много, убежал. А все подумали что он пытался… ну с собой покончить. Я тогда еще не понял, почему он про меня не сказал… А его потом с полгода психологи донимали и классе суицидником прозвали. Сейчас понимаю — я совсем чокнутый был. Меня ребята, друзья мои, как только за руку не ловили. Они же меня ему теперь и сдали. Я думал, вот оно, расплата пришла, настроился за жизнь бороться, грехи замаливать, а тут… совсем другое. Доктор долго молчала. Потом поднялась, вышла. Я подумал все, больше не придет. Вяло мелькнула мысль, что надо было попросить, чтобы клетку заперла. С другой стороны, зачем? Я и сам отсюда никуда не пойду. Но она вернулась. — Ходила распорядиться насчет обеда. Я не знаю, что в последнее время Андрей вытворял. Ты скажи — у тебя питание нормальное было? Мало ли… — Нормальное, вот только без его приказов трудно будет, — с горечью сказал я, — но мне вообще-то ничего не надо, сдохнуть хочется. — Ишь ты, сдохнуть. А вот он выздоровеет, да спросит с меня, почему его солнце не уберегла? — Да какое солнце, Анастасия Павловна? Я видимо очень примитивный человек, ну совсем не понимаю, как Андрея так угораздило неудачно влюбиться. И мозги у меня примитивные. Я всегда как жил: если тебе сделали добро — ответь добром, если тебе сделали зло — ответь злом. Я и от людей этого жду. И никак у меня не получается осознать, что вот полжизни делал человеку зло, а он любит. Не доходит до меня сия конструкция. Вроде вот, говорил, убеждал, мозг вправлял. Мне даже казалось, что усвоил, принял новые правила. Но как только давление какое, самое малое — все, переклинивает и опять сомнения грызут. Его это оскорбляет, обижает и еще черт знает что. Да лучше бы порол нещадно, а не обижался. Может, дошло бы быстрее. Я не знаю, что с этим делать. Нет, знаю. Вот вернется, брошусь в ноги, попрошу язык мне вырвать, чтобы чушь не молол. Очень кстати эффективный способ борьбы с глупостью и болтливостью. — Да уж, эффективный. Ты вот что. Я тебе одежку принесу. Пока его нет кланяться некому, поднимайся наверх… Я затряс головой. — Нет, нет, нет, Анастасия Павловна, не надо. Я не должен. Все должно быть по его правилам. Даже думать не хочу… — Послушай, ну, а если… — Нет! Нельзя! Не надо. Пожалуйста, я прошу Вас, — меня начал охватывать ужас, что как только я отсюда выйду, Андрей умрет и сразу наступит конец света. — Ладно, ладно. Хочешь — сиди здесь. — Я не хочу, — упрямо возразил я, — так надо. Правила они для того, чтобы их выполнять. Раньше я все пытался выкрутиться, изменить свое существование, отменить все ограничения и очень плохо все получилось. Теперь буду выполнять. Сам. Осознанно. — Хорошо, надо так надо. Тебе принесут еду сюда. Она ушла, а я остался наедине со своими совсем невеселыми мыслями.