Жить для... (Часть 1)

Почему так больно? Ноет и ноет в груди будто палку в сердце воткнули. Тоскливо. И страшно. Я лежал и почему-то думал, что совершенно не хочу, чтобы его не было. Я знал, что стал слишком от него зависеть эмоционально и физически. Но кроме этого, мне не хватало чего-то. И почему-то казалось, что вопреки всему моему опыту общения с Андреем, все может быть совершенно не так. И в голове все время крутился вопрос «Почему нельзя нормально?» Нет, я не глупец, я понимаю — предложи мне Андрей еще месяца три назад быть вместе, попробовать строить нормальные отношения — куда б я его послал? Это очевидно. Но сейчас я, пожалуй, мечтал о том, чтобы он предложил бы мне это. Сейчас я мог себе представить, что мы можем просто разговаривать, просто смеяться над глупыми шутками, подкалывать друг друга… Нет, пожалуй подкалывать его все-равно не получится. Но хотя бы просто разговаривать. Да, сейчас я даже подумать боюсь, чтобы разговаривать с ним на равных. Давно это было — когда мы дружили в школе. Я тогда маленький был и он тоже. И я помню как Серега завалил его в сугроб и он заливался смехом от щекотки. А у меня… какое-то неприятное чувство было. А его глаза золотом от солнца отливали. Они у него карие, не такие темные как сейчас были. Странно, я слышал, что все наоборот, когда ребенок маленький, его глаза темнее, а тут они стали темнее во взрослом состоянии. А тогда они у него были яркие, карие с золотом и сияли. Как-то так в памяти всплыла та наша гулянка. Нам было очень здорово. И только вот та моя непонятная досада сбила меня с толку. Чего я тогда злился-то? И не вспомню. *** Андрею сделали срочную операцию. А в совокупности с требующейся после терапией ему светило застрять в больнице как минимум на месяц. Анастасия Павловна рассказывала, что Андрея чуть еще один инфаркт не хватил, когда ему все это разобъяснили. А после операции случилась еще одна непредсказуемая неприятность. Хозяин вовремя не проснулся после наркоза. Говорили должен был буквально за 4 часа, а он не проснулся. Анастасия Павловна металась между домом и больницей, ругалась на криворуких французов. Почему это произошло я не понял, не медик. Но вот теперь всех действительно накрыла паника. Примчалась из Лиона Аня. На дяде Вове не было лица. Он пришел ко мне в подвал, ничего не говоря, посмотрел на меня и я видел в его глазах такую тоску, что выть хотелось. И еще почти ненависть. Анастасия Павловна посерела и не могла ни с кем говорить. А я …? Я лежал в своей клетке, абсолютно зацикленный на мысли, что это именно я во всем виноват. И я не знал, как все починить. Я лежал и молился. Есть не мог. Ждал новостей. И ко мне никто не приходил, кроме Жаннин с едой. Когда я третий раз отказался от кормежки, ворвалась Анастасия Павловна. — Слушай ты, сученыш-ш-ш! Если ты сейчас же не сожрешь свою жрачку, я через зонд в тебя все это впихну! Мало нам тут нервов, еще и этот придурок добавляет! Ты что лопотал про правила, скотина? Ты собираешься вообще хоть что-нибудь соображать своими куриными мозгами или детство все еще в жопе играет? Или нам тут еще с твоим трупом разбираться прикажешь? Заняться нам больше нечем! От такого напора я подскочил как ошпаренный. До меня тут же дошла вся абсурдность моего поведения. Я склонился на коленях, потом поднял голову: — Простите, Анастасия Павловна, я все понял, я все съем. Больше не доставлю хлопот, простите. Она немного успокоилась и, выходя, бросила: — Я к Андрею. Там дежурить надо. Сюда дядя Вова отдыхать приедет. Так прошел день. Без изменений. Кому из них пришла в голову мысль отвезти меня в больницу, я не знаю. У меня эта мысль мелькала где-то в подсознании, но изречь ее я себе не позволил. И так много чего напортачил. Но они тоже до этого додумались. С коматозными-то разговаривать надо, это даже я знаю, хоть и не медик. Анастасия Павловна и дядя Вова около него сутками сидели. Не помогало. Мне тоже стоило попробовать, раз уж он ко мне такие нежные чувства испытывает. На второй день как Хозяин впал в кому, в субботу, меня повезли к Андрею. Я не хотел ехать как свободный, но меня никто не стал спрашивать. Согласитесь, в этом тоже есть какая-то несвобода. Я не знал, что говорить Андрею, не знал, как его вытащить из этого губительного состояния. Когда мы приехали у палаты Андрея торчали посетители — Альберт с еще каким-то мужиком. Увидев меня, Берт заулыбался и, как-то, очень загадочно и хищно на меня глянул, ну да я не стал разбираться, не до него было. Я вошел к Андрею. Господи, на кого он был похож! На белой подушке цвет его лица отдавал в синеву. Немного спасала только многодневная щетина. Его худющие руки лежали поверх одеяла и видна была каждая жилка. Я только сейчас понял, что несмотря на свою впечатляющую силу, которую он мне демонстрировал, он был довольно худой. И так мелкие черты лица еще больше заострились. Сейчас он немного напоминал обиженного ребенка, но я знал — как только этот мужчина откроет глаза, впечатление моментально изменится. Как бы ни был он слаб, он был хищником. И очень трудно и страшно было видеть его таким изможденным. Вместе со мной в палату вошел дядя Вова. — Проходи, чего встал. Он сейчас не кусается. Врачи говорят — это очень плохо, что он не просыпается. И чем дальше, тем меньше вероятность… — А я что могу сделать? И, сами подумайте, должен ли я что-то делать, дядя Вова? — Да, должен. Это ты кому другому можешь байки рассказывать, а я-то знаю, почему ты ему должен. Я даже побольше твоего знаю. Я вздохнул. Дядя Вова был прав, хотя я не до конца понимал о чем он говорит, но было кое-что еще. То, что он сказал мне за несколько минут до несчастья. Его любовь. Вот скажите, у вас в жизни есть человек, который готов перевернуть мир, лишь бы быть рядом с вами? Есть ли такой человек, который хранит чувство к вам многие годы, несмотря на вашу дурь, прущую из вас как из рога изобилия, несмотря на ваш откровенно паршивый характер, несмотря на очевидно хамское отношение? А если вы, ни черта не понимая в людях, ломаете жизнь человека, а он все равно любит, не может перебороть это, не может плюнуть и забыть? Да, я не понимал почему его любовь вылилась теперь в такое дерьмо. И это был очень важный вопрос, на который рано или поздно необходимо было получить ответ. Возможно он изначально был сумасшедшим. Но нет, я точно помню, что не был. Так почему, черт возьми он видит любовь именно так? И как это исправить? В любом случае, исходным толчком к его болезни был я. Поэтому я и должен был отвечать. И быть рядом с ним. И выполнять его капризы-прихоти. К тому же я уже и сам, познав каким бывает чувство не был готов променять его на жалкое подобие. Я хотел, чтобы Андрей был рядом со мной, даже на таких, невыносимых для себя условиях. Была у меня одна идея, как можно попробовать достучаться до нашего коматозника, но, честно говоря, я очень боялся. потому что если бы у меня не получилось, мне осталось бы только сдохнуть. — Дядя Вов, я тут подумал…. — Да ты что? Поду-у-умал? Раньше надо было думать, прежде чем языком чесать, — все-таки, дядя Вова был на меня чертовски зол. Это было несправедливо. Ладно, я сам себя винил, но на самом деле, откуда я мог знать, что у него сердце не в порядке? Вон, даже наша доктор не знала. — Дядя Вова, я прошу Вас, давайте Вы меня потом бить будете. Я сначала попробую кое-что. Не сработает — вот тогда и казните. Вы пойдите пока, кофейку хлебните, а? Дайте мне полчаса. — Что сработает? — Ну, Дядя Вова, Вы ж понимаете, что я… я — единственный кто вызывает у него сильные эмоции. И именно я олицетворял для него с самой школы всю радость и печаль в его жизни. И именно из-за меня он сходил с ума почти всю свою жизнь. Так что, я попробую этим воспользоваться. Только мне сосредоточиться надо. Мне… и так очень страшно, надо взять себя в руки. Дядя Вова посмотрел на меня внимательно. В его глазах я увидел понимание и еще маленькую надежду. Он кивнул и вышел. Я остался в палате Андрея один, соображая, что камеры наверняка здесь имеются, вот только по-русски вряд ли кто говорит, значит нести могу все что угодно. Меня прошила дрожь от осознания того, что я на целых полчаса являюсь хозяином положения. Сейчас я мог бы сделать все что угодно, некому было меня остановить. Целое мгновение я представлял себе, что вот сейчас подойду к Андрею и избавлюсь от его внимания навсегда. И пусть потом сяду в тюрьму, но я буду более свободен, чем сейчас. Мысль мелькнула, но даже не задержалась, хоть и создала необходимый настрой. На полчаса я должен стать таким, каким был в течение 11 лет в школе — самоуверенным, наглым, жестоким. Что будет потом? Об этом лучше было не думать. Я собирался нарушить все писаные и неписаные правила Хозяина и подозревал, что даже ради спасения своей жизни Андрей не позволил бы мне такое сотворить. Но сейчас командовать было некому и я должен был попытаться…. Я подошел к кровати Андрея. Рукой оперся о спинку, навис над ним. — Ну что, мелкий. Вот теперь мы поговорим. И здесь нет ни Сереги, ни даже Кира, чтобы тебя выручить. Ты же так привык прятаться за их спинами. И гляделками своими в меня молнии бросать привык безнаказанно. Ты даже не представляешь, как меня этим бесил! Но теперь-то я с тобой поквитаюсь. И не надейся, что твое состояние мне помешает. Мне вообще насрать, что там с тобой произошло и почему. Если ты сдохнешь, я только рад буду. Такое ничтожество как ты вообще рядом со мной находиться не должно. Больной придурок! Ты думаешь, я не понял что ты за мной бегаешь? Все я понял. Как же ты омерзителен! Я перевел дыхание. Мне было просто невыносимо вновь пропитываться воспоминаниями моего к нему отношения 10-летней давности. Но это было необходимо. Чтобы голос приобрел нужные интонации, чтобы вызвать у него необходимый всплеск эмоций. Ведь только мой голос, полный презрения, холода и даже ненависти мог проникнуть в его сознание и выбить из колеи, заставить вынырнуть из губительного сна. — Знаешь, что мне хочется? Мне хочется выколоть твои блядские, жадные глазищи. Мне хочется посадить тебя на цепь, как шелудивого пса и заставить лаять на прохожих. А что, мне почему-то кажется, что ты совсем не против быть моим псом. Но, знаешь, у меня нет никакого желания садиться из-за тебя в тюрягу. Что же мне с тобой сделать? Опять перехватило дыхание. Андрей лежит бревном, а я тут ему такие гадости несу. Самое ужасное, я понимал, что, скорее всего, он это все слышит. И что мне потом за это будет, я старался не представлять. Отгонял трусливые мысли — что заслужил, то и будет. — Я тебя ненавижу, Андрей. Пожалуй, если бы не страх, что меня посадят, я бы тебя прямо сейчас подушкой придушил бы. Ты падаль, питающаяся чужими страданиями. От тебя смердит, как от помойной ямы. И как Сережка не видит, что за змею пригрел? Киру-то на тебя насрать, ему, кажется, на всех насрать. Но я прекрасно знаю, что ты за паразит. Двуличный гад! Слишком умный, слишком правильный. Но меня ты не обманешь, я тебя насквозь вижу и ничего хорошего мне от тебя ждать не приходится. Только я тебя раньше похороню, суку такую. — Они мне главное — поговори с ним. И ведь в голову не пришло, что я тебя ненавижу, что убью при первом удобном случае. Знаешь, ты пожалуй, полежи еще тут денечек, я завтра какой-нибудь яд достану. И вот тогда я с тобой расстанусь, чтобы вообще никогда больше твою рожу не видеть. Наконец-то избавлюсь от тебя. Вот где-то в этот момент я понял, что победил. Он задышал, гораздо чаще, чем было. Пищалка, показывающая ритм сердца начала пищать гораздо чаще. Я поднялся, выглянул за дверь и, увидев медсестру, махнул ей рукой. Та подлетела, началась суета, меня оттерли в сторону. Тут как раз появился дядя Вова. — Ну что, сработало? — Кажется. Но я не уверен, что когда Андрей окончательно придет в себя, он не решит меня прикончить. Я хочу, чтобы Вы знали, дядя Вова, то, что я ему сейчас говорил… я так не думаю, я только чтобы его в себя привести. Не было никаких гарантий. — Я слышал. Я постараюсь тебя защитить если что. — Нет, я не о том. Я все равно чувствую себя погано. Вы можете потом… дома… — меня заколотило, — Когда он вернется, Вы можете меня выпороть, чтобы ему понравилось. Я знаю, он так любит… Я этого не понимаю, но я хочу ему доказать… — Я понял, — сказал дядя Вова мягко, — Там разберемся. Оставалось только надеяться.