Внутри тебя не гаснут звезды

После полуночи тишина становится почти неслышимой, а голоса – охрипшими, тусклыми и незнакомыми. От них бросает в дрожь. Ночь опускается на город, укрывая его словно шерстяным одеялом, под которым он все равно замерзнет. А до рассвета еще несколько десятков километров и пустые, пустые остановки. Брошенные окурки на сырой бесцветный асфальт и запутанные отпечатки подошв, сотни несказанных слов и бесконечное, бесконечное молчание. Голоса становятся громче, отчетливее, и я слышу, как хлопает дверь. Следом – еще раз, а потом голоса раздаются совсем близко. - Постой! – взволнованный. – Куда ты пойдешь? Поедем домой, слышишь? А он ничего не слышит. Не потому, что не хочет, а потому что не может. Его шатает в проходе, но он продолжает идти вперед, ускоряя шаг. Словно слепой, усердно ищущий дорогу в лабиринте, словно потерявший память, пытающийся вспомнить, куда надо вернуться. А надо ли возвращаться? Может, постоять там, а потом развернуться в другую сторону – не так уж и плохо? - Оставь его, - вновь слышу. - А если с ним что-то случится? - Не случится… Он шаркающей походкой появляется из-за угла. В одной тонкой прилипшей к телу белой футболке с ярким принтом и темно-серых джинсах. На ногах – полукеды, на голове – взлохмаченные волосы, мокрые от пота у висков. Осунувшееся бледное лицо, заострившийся нос и плотно сомкнутые тонкие обветренные губы. Несколько мгновений блуждает потерянным взглядом по мне, и затем наши глаза соприкасаются. Я глушу в себе немой возглас: покрасневшие, опухшие, сузившиеся, словно щелочки, его глаза вопят, скулят, молят, задыхаются. В них – целый перевернувшийся мир, в них – огромный серый океан с выброшенными в него ключами от всех замков этого мира, в них – парусник, терпящий бедствие, в них – мое испуганное вытянувшееся лицо и подрагивающие губы. Он хватается за стену тонкими пальцами; на ладонях – вздувшиеся вены и мелкие царапинки. Он словно дикая лань, готовый сорваться в любое мгновение, и я боюсь испугать его. До смерти боюсь сделать ему больно, а его маленькое большое сердце уже разлетелось вдребезги. Медленно делаю шаг навстречу, он сглатывает, облизывает пересохшие губы и резко поднимает руки вверх, закрывая ими лицо. Как ребенок, который готовится к удару. Меня словно кто-то ударяет хлыстом. Останавливаюсь, расстроенно глядя на него. Не хочу пугать его, но уже допускаю ошибку. Делаю шаг назад и отворачиваюсь, чтобы он мог уйти. До рассвета еще несколько десятков километров и пустые, пустые остановки. Брошенные окурки на сырой бесцветный асфальт и запутанные отпечатки подошв, сотни несказанных слов и бесконечное, бесконечное молчание. Он не уходит, остается, и я слышу, как шумно он дышит. Оглядываюсь через плечо: понурый взгляд устремлен в землю, ладони подрагивают, и пальцы сжимаются в кулаки, до оглушительной боли, до соленой крови, сочащейся из кожи. Он больше не боится, и я смелее подхожу ближе. Дотрагиваюсь до холодных пальцев, и они медленно разжимаются. Просто стоим – он, потерявшийся во времени, и я – сдвинувшая стрелки его хаотично тикающих часов. А потом протягиваю руки и крепко обнимаю его, смыкая ладони на его худой мокрой спине. Он такой тонкий, и я чувствую, как трепещет в его груди сердце, словно пойманная в клетку птица-королек. Он просто повисает на мне, прячась в моих волосах, прижимаясь холодным носом к моей теплой шее. В моих объятиях он – маленький взрослый мальчик. Пахнет алкоголем: дорогим крепким виски и дешевыми фруктовыми коктейлями. Он пил, много пил, и я удерживаю нас двоих, укрывая от промозглой темной ночи. Мимо свистит ветер, и я прижимаю его сильнее, до боли в мышцах, до хруста в костях, только бы он не исчез. - Плачь, если хочешь, - едва слышно говорю. Чувствую стук его сердца. Оно стучит глухо, вверх-вниз, вверх-вниз. Вниз. И снова вверх. - Говори, если хочешь. Его руки нервно смыкаются на моих плечах. - Молчи, если хочешь. И он молчит, потому что все слова сказаны. Он не плачет, потому что последние слезы высохли на бледных щеках. Мы просто стоим, и я держу его в своих объятиях, расплетая связанную в тугой узел боль. Хоть на минутку разделить эту боль с ним, хоть на сантиметр оторвать ее кусочек себе. Залечить его раны, успокоить задыхающееся сердце, согреть своим теплом. Просто быть рядом. До рассвета еще десяток километров и пустые, пустые остановки. Брошенные окурки на сырой бесцветный асфальт и запутанные отпечатки подошв, сотни несказанных слов и бесконечное, бесконечное молчание. Его дыхание становится тише, и руки больше не дрожат. Храбрый взрослый мальчик. Где-то вдалеке пролетают ночные самолеты, рассекая воздух крыльями. Люди спят в теплых постелях, таксисты дремлют под ночной эфир рок-радио, припарковав автомобили напротив метро, а мы не спим в полтретьего утра. Провожу ладонью по его спине, и сопение его носа становится громче. Уничтожить боль невозможно, приглушить – сложно и лишь временно, забрать – можно, только если он поделится ею. Он цепляется за меня, впивается тонкими пальцами в мою плоть; карабкается из бездны по протянутым вниз канатам. Я держу их изо всех сил и знаю: никогда не отпущу. Никогда, никогда, чего бы мне это не стоило. Он доверяется мне, я дышу ему в плечо, он – в мои волосы. Я обнимаю его, и он не отталкивает меня, он позволяет стать ближе, он разрешает прикоснуться к самому сокровенному. Он не стесняется своей слабости, а я не стесняюсь быть сильнее его все эти длинные, бесконечные минуты, что мы стоим, не отпуская друг в друга. - Луи, - хрипло говорю. Он не отвечает, но я знаю, что слушает. Мягко отстраняюсь, чтобы заглянуть в его глаза. Они блестят, в них плещется голубая печаль. Ночной шторм улегся, и раненый парусник покачивается на волнах, выбравшись на поверхность, пережив эту ночь, выстояв и не сломавшись. - Внутри тебя – звезды, - говорю. Он слушает. - И одна из них сияет ярче всех. Он колеблется первые несколько секунд, и я слишком сильно ощущаю его внутреннюю борьбу. А потом… Потом он улыбается. Несмело, немного смущенно, немного удивленно, сквозь слезы, сквозь боль. Через переполняющее все его существо счастье, через безграничную гордость, через все, что было, что есть и будет. У него будет все. До рассвета еще несколько километров; восемь, семь, шесть... Быть может, хватит полчаса? И остановки просыпаются первыми. Брошенные окурки унес куда-то ветер, а в оставшихся на асфальте лужах отражаемся мы, луна и мерцающие звезды. Голоса становятся отчетливее, добрее, более знакомыми. Они больше не пугают, они должны быть рядом с ним. Они – его дом, его семья. Я выхожу на следующей. Отпускаю его, и он проводит взглядом мои руки. Остается один, собранный по кусочкам, склеенный заново, с зашитыми ранами и размеренным пульсом. Парусник расправляет белоснежные паруса и, подхватываемый попутным ветром, устремляется к золотистому горизонту. Его встречает рассвет.