Рита - девочка из провинции

Долго я стояла возле раковины, пытаясь смыть тушь и подводку (ага, водостойкие, конечно, для того и предназначены). Долго всматривалась в свое отражение, ища какие-то ответы. Но они так и не пришли. Ладонь сильно саднила, а под ногтями свернулась кровь, однако эта нудящая боль мне не мешала, словно свидетельствуя о реальности происходящего. Тяжелый день подошел к концу, а в глазах так и стояла сцена знакомства со Скарлетт Диккинсон. - Рада встрече, - мелодичным голосом произнесла женщина, пожимая мою левую вспотевшую ладонь, никак не выражая удивления, почему же я столь нелюбезно протянула именно ее. Правая была вся в крови и потому крепко сжата в кулак. – А почему бы нам не сбежать отсюда? Официальная часть вечера уже прошла, можно и подышать свежим воздухом. - Думаю, теперь можно, - приподняв уголок рта, ответил Марат. - Гости уже порядком напились, Лидия нашла себе кавалера на вечер, а про нас никто и не вспомнит. «Где же эта фраза была час назад?» - так и хотелось мне сказать, но присутствие Скарлетт сковало меня по рукам и ногам, а язык будто онемел. При ближнем рассмотрении она оказалась не такой уж и красавицей. Вытянутое лицо, небольшие глаза, морщинки у рта. Но стоило ей заговорить, как вы бы не заметили ни единого ее недостатка. Обаяние, харизматичность, какое-то внутреннее благородство и безупречное владение своей мимикой делали ее неотразимой. Красоту можно залить кислотой, состарить, превратить в уродство. А умение подать себя – вряд ли. Скарлетт была интересной женщиной и имела все шансы мне понравиться, если бы не одно но. И это самое «но» не сводило с Диккинсон глаз. Ей было лет тридцать, может, чуть больше или чуть меньше. Кожа цвета слоновой кости, зеленые глаза, прекрасное подтянутое молодое тело. - Я устала. Я хочу спать, - еле слышно произнесла я. Мне хотелось закрыть глаза, выключиться и проснуться в той реальности, где Скарлетт Диккинсон никогда не появлялась на свет. - Думаю, тебе лучше лечь у меня, - задумчиво протянул Марат. Здесь до утра будет аншлаг. - Да, так будет правильно, - лучезарно улыбнулась Скарлетт. От нее прямо-таки исходило какое-то внутренне сияние. – А мы погуляем, да Марат? - Почему бы и нет? Погода на редкость хороша. Мы спустились на этаж, Марат протянул мне ключи, а я, робко подставив ладонь, умудрилась их выронить. Мы одновременно потянулись за связкой, и я задела его колючую щеку волосами. Вскинув голову, встретила его странный, будто пьяный, но не от алкоголя взгляд. Марат был счастлив. Так счастлив, что я никогда раньше не видела его таким. И причина счастья смеялась над нелепостью ситуации. - Ну, вот. Не поделили связку ключей. Марат, уж не боишься ли ты, что Рита найдет в твоей квартире что-то компрометирующее? Розовых слоников, там? – произнесла Скарлетт, на что Марат улыбнулся, широко так, открыто. А мне вот шутка вообще смешной не показалась. - Нет там у него никаких слоников, - пробурчала я, когда лифт захлопнул свои дверцы у меня за спиной, увозя влюбленную парочку вниз. Куда они пойдут? Гулять? Да не смешите. К ней. Они поедут к ней. И вот тушь смыта, рука ноет, а я, шатаясь от усталости и впечатлений, еле добираюсь до мягкого дивана, валюсь на него и накрываюсь пледом с головой. Снова слезы, снова мучительная тяжесть в груди, не дающая сделать полный вдох. Больно. Больно делить свою любовь с кем-то, если этому кому-то отдают предпочтение. Марат улыбался рядом со Скарлетт, шутил, мог оживленно спорить, доказывать. В нем будто вспыхнул огонь, погасший было давным-давно. А я… Я как зверек, маленький, забитый, недоверчивый, которого приютили из жалости. Меня можно было погладить, накормить, но слушать мой лепет и вникать в мои чувства необязательно. Так, снисходительно порой одобрить тот или иной мой поступок. Все-таки усталость взяла верх, и я заснула. Меня долгое время мучили ночные кошмары, особенно первые месяцы после детдома и побега из него, но потом они отступили, и ночи мои проходили все чаще без всякий сновидений. Вопросы же толстой журналистки расковыряли только-только начавшие заживать раны, поэтому мое измученное сознание снова отправляло меня по самым неприятным закоулкам памяти. «Прости меня, Рита, прости…» «Мама, мамочка! Не умирай, мама! Пожалуйста, Господи, умоляю! Мама! Мама!!! Мама, не-е-ет!!!..» «Получай, тварь, получай! Может, пострижем ее наголо? Тащите ножницы!..» «Вкусная водичка, да? Вкусная? Еще хлебни! Пей мочу, я сказала, пей, блядь! Сейчас мы тебя вежливости научим! Снимай с нее штаны, она же блядь… Парней позовите, кто-нибудь…» «Есть хочешь? Да? Да ты такая вонючая, что я тебе в рот не дам, а то еще подцеплю что-нибудь… Сдохни с голоду, а то поразвелось всяких…» «Это моя территория, пошла вон отсюда, малявка! Пошла, я сказала! Тебе мало? Да? Сейчас под колеса пущу, поняла? Ты меня поняла, ублюдская манда?..» «Мама забери меня к себе. Мама я не могу больше. Мама я хочу к тебе, мне нет здесь места. Меня… меня…» «Это правда, что вы лишились матери… Вас принуждали..» Обрывками ударов, криками, истеричным смехом, стонами боли, страхом предстоящей смерти от холода и голода вставали предо мною картины прошлого. Меня били ногами, били лицом о стену. Выкручивали пальцы, поджигали одежду, издевались, как могли, как только позволяла фантазия и буйствующие гормоны. Это был ад. Если он существует, если есть где-то преисподняя, то поверьте мне: она здесь, на земле. Хуже жизни не может быть ничего. Хуже некуда. - Рита! Рита, проснись! - слышался мне голос Марата. Все еще думая, что кошмар – это реальность, что Лондон, Лидия и Марат мною выдуманы, и весь ужас начнется вновь, я билась в глухих рыданиях. Неужели, это сон? Неужели нет ничего светлого в моей жизни? Что-то крича от нахлынувшего отчаянья, этой жуткой безысходности, я по-тихоньку начала приходить в себя. - Все хорошо, солнышко, все хорошо… - успокаивающе повторял Марат, прижав меня к себе, как маленькую девочку. Да для него в тот момент я таковой и являлась. - Там… Там они… И мама… Опять… А я кричу, кричу, а помощи нет! Никого нет, понимаешь? Никого? Никто не придет и не заберет меня оттуда, потому что чудес не бывает… - Бывают чудеса, хорошая моя, бывают. Чудеса там, где в них верят. Тебя больше никто не обидит. Я тебя никому не отдам. Запомнила? Никому, - отчетливо произнес Марат, отечески поцеловав в висок. - Ты здесь… - А где мне еще быть? Кажется, с утра я был здесь прописан, - тепло улыбнулся Марат. От него пахло чем-то приятным, только не понять чем. Хвоей? Странно. Крепкие руки надежно меня держали возле широкой груди, внутри которой тяжело и ускоренно стучало сердце. Конечно, я не слышала его ударов, но чувствовала, уж не знаю чем, что Марат взволнован. Больше того, он был напуган. Видимо, не каждый раз девочки на его глазах кричат мольбы о помощи. - Мне страшно, Марат. Я боюсь проснуться не здесь, а там. Проснуться и… Я не выдержу еще раз. Не выдержу! Я плакала, уткнувшись ему в грудь, а сама тряслась от свежих воспоминаний. Не знаю, зачем, но чуть успокоившись, я начала говорить, говорить все без утайки. Как была несчастна моя мама, как ей поставили диагноз, как я подмывала ее, а она смущалась, как били меня всей толпой, как макали головой в унитаз, как сбежав, побиралась по вокзалам и ездила на электричках, отбиваясь от насильников и живодеров. Я рассказывала, не боясь быть непонятой, осмеянной, униженной равнодушием. Зачем я все это говорила Марату? А зачем я говорю это вам? Есть ли в этом хоть какой-то смысл? Я все говорила сквозь слезы, а Марат слушал, не двигаясь, не задавая вопросов, лишь осторожно гладя меня по волосам. Знаете, девушки моего возраста считают, что близость – это что-то непременно физическое. Что-то почти животное, когда безразличны переживания другого, а воспоминания о самых унизительных моментах в жизни прячутся на самое дно и никогда не достаются, так и оставаясь болью одинокого человека. Стало ли мне легче в ту ночь? Сложно понять. Я остро ощутила, что Марату нечего сказать. Что можно сделать с прошлыми страданиями другого? Что? Да если бы Марат только мог, он сорвался бы в ту же секунду и бросился мне на помощь туда. Он бы убил ради меня, знаю. Голыми руками, не боясь отсидеть за это срок в тюрьме или быть покалеченным, порвал бы любого, кто причинил мне боль. Да, он не спас бы мою маму, но был бы рядом. Но… Но он не мог повернуть время вспять. Он только мог крепко держать меня в объятьях и слушать. - Марат? - Да, родная моя. - Я люблю тебя. На мгновение повисла пауза, но она не казалась мне тяжелой. Я открыла Марату все свои тайны, обнажила душу до предела, и прятать что-то еще уже не было смысла. - И я тебя люблю, дружок, - ответил Марат, касаясь моего вспотевшего лба губами. Он так и не понял. Не понял, что перед ним давно не ребенок.