Рита - девочка из провинции

Я чувствую, как твое сердце, сокращаясь, ударяется верхушкой левого желудочка о стенку груди. Оно бьется спокойно, размеренно, ритмично – ты чувствуешь себя в безопасности, здесь, рядом со мной. Тебя не терзают сегодня кошмары, за тобой не гонится смерть, никто из твоего прошлого не смеет тебя ударить или сравнять с грязью. Твой сон под моей защитой. Когда я впервые увидел тебя, меня бросило в дрожь. Маленькая, очень худая, в потрепанной одежонке и с такой бездонной мукой в глазах, какой я не видел ни до, ни после ни у одного старика. Личико было еще совсем детским, но его выражение не соответствовало юному возрасту. На твои хрупкие плечи упало больше, чем мог выдержать любой взрослый. Мой маленький стойкий солдатик. Ты не сломалась, не потеряла человеческий облик там, где правят звери, нелюди. Не ожесточилась, не сдалась, не превратилась в чудовище. Стиснув зубы, шла напролом. Рита. Маленькая девочка, тихая, загнанная в угол, но все еще сопротивляющаяся. Тихая… Знаешь, великий океан тоже называют Тихим. Говорят, что первую любовь нельзя повторить. Нельзя вновь ощутить ту потрясающую гамму чувств, возникающую от осознания новизны, нельзя вернуть свою неопытность, невинность. Первую любовь преподносят как чудо, ею восхищаются, ей поклоняются. А вот у любви последней участь иная. Над ней порой даже смеются, мол, седина в висок, а бес в ребро. Что ж, пусть так. Но я бесконечно благодарен своему бесу. Когда ты знаешь, что эта любовь последняя в твоей жизни, когда приходит понимание, что всё, ты добрался до последней черты, за которой уже ничего нет и это финал, и больше ничего не будет, ты начинаешь сопротивляться изо всех сил. Вся твоя нерастраченная нежность отчаянно рвется наружу, пытаясь выплеснуться прежде, чем ты догоришь. Яркая вспышка, которая лично для меня затмила все, что было прежде. Ты мое спасание, посланное за годы безысходности, боли и одиночества. Или же мое проклятье? Тебе сейчас шестнадцать, мне сорок один. Сколько я смогу удерживать твой интерес? Пятнадцать лет? Двадцать? А потом, разочаровавшись, ты исчезнешь. Это будет правильно, так должно быть, но что станет со мной? Плевать. Плевать, что будет со мной. Сейчас тебе могу помочь лишь я и никто другой, так бери от меня столько, сколько сможешь, а я готов спустя годы упасть пустой оболочкой. Тебя не любили в этой жизни так, как ты того заслуживаешь, и ни один твой ровесник не сумеет отдать, не требуя взамен, не понимая, что покалеченной душе нельзя жертвовать собой. А твоя душа измучена, истоптана, исцарапана. Еще чуть-чуть и растаешь поутру. Но я тебе не позволю. Ты научила меня смеяться. Странно, но в тебе больше света и жизнелюбия, чем можно было предположить, и это не я вытаскивал тебя из тьмы, а ты меня. Твоя детская улыбка согревала, освещала каждый мой день, и я не мог не привязаться к тебе. Ты подрастала, а я наивно думал, что скоро буду умиляться, глядя на твои первые неловкие отношения с мальчишками. Как же я ошибался. Лишенная детства, ты не разменивалась на пустяки, не хотела ограничиваться поверхностным чувством и поцелуями из праздного интереса. Ты знала цену жизни, тебя не обмануть рафинированными отношениями. Тебе нужна была любовь, настоящая, сильная, горящая ровным пламенем, а ближе меня у тебя никого не было. Я тебе и отец, и друг, и наставник. Если бы я знал, что ты не была уже ребенком при самой нашей первой встрече, я вел бы себя иначе. Я бы спрятался, закрылся, но сейчас понимаю, что ни к чему это было бы делать. Тебе со мной хорошо, так будь со мной. Ночь, когда я увидел твои слезы, когда ты кричала во сне, умоляя мучителей остановиться, а мать забрать тебя к себе, врезалась мне в память. Сколько же страданий за твоей спиной? Сколько же любви тебе надо дать, чтобы вытеснить боль? И кто сможет это сделать? Ты решила, что я. Смешно даже как-то. Один калека слушал другого, не зная, чем помочь. Что я мог? Сказать, что люблю? Сказал. Было ли это правдой? Было. А потом, чуть позже, ты пришла ко мне обнаженной. Гордая, прямая как натянутая стрела, пьянящая, будоражащая, немыслимо прекрасная и… всего лишь девочка шестнадцати лет. Будь мне хотя бы тридцать, или тебе двадцать пять, но нет. «Я люблю тебя. Я сгораю от ревности» - сказала ты, а мне хотелось провалиться сквозь сотни квартир, что были у меня под ногами. «Я люблю тебя, но не так» - ответил я. А разве можно любить так или не так? Ты была серьезна не по годам, ты была самой настоящей женщиной, а я мужчиной. О какой не такой любви могла идти речь? Да, я хотел, чтобы ты не взрослела, чтобы оставалась малышкой, которой бы я дарил медведей, и которая просила совета в решении задачки по физике. Да, я отказывался верить своим глазам, но ты жестко вернула меня в реальность. После того, как ты ушла, я долго не мог прийти в себя. Я был в ярости. Ну почему ты в меня влюбилась, почему? Не оставила выбора, сломала последние стены моего сопротивления и взяла в плен. Я бы мог быть твоим другом, если бы был тебе безразличен. Я бы мог повести тебя к алтарю, как отец. Но частичной любви тебе было мало, тебе хотелось владеть мыслями безраздельно. Я был рад, когда у тебя появился мальчик. Правда. Надеялся, что ты счастлива, что прелесть и опыт подростковых свиданий придутся тебе по вкусу. А ты бросилась в водоворот плотских утех бесстрастно, даже не столько ради любопытства, сколько ради того чтобы вызвать у меня ревность. Ты удивишься, но я не ревнив. Мне было только бесконечно жаль твои неудачные попытки найти себе увлечение. И вот тогда я и понял, что сопротивляться нет смысла. Зачем, если только я понимаю тебя, если только мне ты раскрыла душу, если только я с высоты своих лет и несчастного прошлого имею представление, что нужно такой же мятежной душе? И вот ты передо мной, спрашиваешь, не разочаровала ли меня. Ты дорожишь моим мнением больше, чем чьим бы то ни было. Я твой юношеский кумир. Серые глаза ждут ответа, боятся, а пульс зашкаливает. Ты не могла меня разочаровать, ведь хоть и делаешь порой глупости, но мудрее меня самого в сотни раз. А я и поддался. Уже давно не мальчишка, но такое у меня впервые. Ты знаешь меня больше, чем я сам себя знаю, видишь меня насквозь, хоть и боишься в это поверить. Твой запах выключает мысли. Твое сбивчивое дыхание, твоя неопытность, чистота, открытость и бесхитростность накрывают меня страстью с головой. Ни одна из твоих предшественниц не стоит того, чтобы ее вспоминать. Даже Майя померкла, хотя она навсегда останется для меня особым пунктом. Какая гладкая кожа, какое упругое и сильное, но в тоже время хрупкое тело. Твою тонкую шею я бы мог раздавить двумя пальцами. В моей руке может поместиться не то что запястье, но даже плечо. Удлиненные изящные кости, легонькие, еще будут расти. А у меня седые волосы и севший от курева голос. Целуешь неумело, но так страстно, будто отдаешься в последний раз. Может, он и был последний? Может, утром ты уйдешь, чтобы больше не вернуться? Вцепляешься в меня как кошка, выгибаешься лишь от прикосновений. Вся будто наэлектризована, но расслаблена и податлива, словно говоря: делай, что хочешь, я твоя. Разве может что-то завести больше? Мы там, где нет уже предела. Мы за гранью. Никто до нас там не был, никто не будет после. Твои глаза широко распахнуты от удивления – ты не знала еще этой стороны себя. Не могу от тебя оторваться, не хочу. Снова и снова теряемся, но всегда вместе, всегда рядом. Ничего не бойся. Моя рука в твоей. Захочешь уйти – свободна, только знаешь, наверно, теперь я без тебя не выживу, подохну, как собака. Мне рано вставать на работу, но не сплю – мне нужно охранять твой сон. Вглядываюсь в черты, спокойные, умиротворенные. Прижалась ко мне, обжигающе горячая, желанная. Спи, моя Маргарита, спи... Я за твой покой убью любого.