На таких не женятся

      Чертовски обидно, что у меня не так много времени: комната слева, куда я зашла переодеться, похожа на натуральный шпионский гардероб. Она вся завалена одеждой и разными аксессуарами: много синих, желтых и черных вещей, а также одежды афракционеров. Хотелось бы провести здесь часа два, не меньше, но время поджимает, поэтому я начинаю собственные сборы.       Одежда прилипает к телу, как вторая кожа: либо Лидер польстил мне с размером, либо так и задумано. Узкие джинсы стягивают ноги, а короткий красный топ, похожий на элементарно обрезанную футболку, заставляет чувствовать себя чересчур неуютно. Положение спасает кожанка, но и та кажется почти прозрачной.       В зеркале не встречаю отражения, которое с уверенностью могло бы сказать «уже не неофит»: на секунду даже понимаю всю ущербность своего состояния. Тазобедренные косточки выпирают весьма не элегантно, а ноги-палки заставляют поверить, скорее, в то, что голодный изгой нашел одежду бесстрашных.       Наш мозг устроен так, что мы смотрим на все «угловым зрением». Поэтому человеку важны пропорции в теле и архитектуре, поэтому есть выражение «угол зрения» и поэтому есть «идеальные объемы» — девяносто-шестьдесят-девяносто: дело даже не в самом обхвате талии и груди как таковом, а в том, что разница создает определенный угол, приятный глазу. Красивые женские ноги, те, на которые засматриваются мужчины, состоят обычно из тонких лодыжек, пухлых, подкачанных голеней, аккуратных коленей и проработанных бедер с квадрицепсами, плавно переходящих в ягодичные мышцы. Когда пропорции и углы соблюдены, мы называем это красотой. Смотрясь же в зеркало, я вижу прямые линии с еле обозначившимися мышцами, плавно переходящих в спину. По крайней мере, есть над чем работать.       Рисую толстые стрелки и от души намазываю губы: в Искренности агрессивный или яркий макияж не приветствовался, считалось, что обманывать всех и природу, которая тебя создала таким, какой ты есть, путем рисования нового лица, было не честно. Поэтому в родной фракции, с еле подведенными ресницами и блеклыми русыми волосами я была, так сказать, «твердой шестеркой».       С сожалением разглядываю сломанный ноготь: с того момента, как мое питание свернуло с «пути истинного», добавилось много проблем вроде посеченных волос и ломких, слоящихся ногтей. Сухая кожа постоянно шелушилась, из-за чего я чаще, чем другие, ходила с забинтованными руками — кожа на костяшках трескалась и лопалась — очевидно, что употребление сладкого кофе вместо воды пагубно сказывалось на организме. С зубами пока проблем не возникало, но я знаю, что такими темпами и эта беда не за горами. Надеюсь, правда, что смогу себе вправить мозги и не развалиться на части на элементарной пробежке через пару лет.       Порывшись в ящиках комода, нахожу расческу: на полках, в основном, лежали упаковки с профессиональным гримом, в основном бежевых и фиолетовых оттенков — очевидно, чтобы рисовать и замазывать синяки. Были тут и парики, и украшения, даже мягкий пластик для лепки носа и новой челюсти, а также вставные зубы, бутафорская (надеюсь) кровь и огромная аптечка. Каждый предмет хотелось разглядеть со всех сторон, но я себя одернула — не мое дело.       Выжженные краской волосы уже почти достают до плеч, являя на свет неопрятные темные корни, но несмотря на небольшую длину, расчесываю их гораздо больше по времени, чем потратила на остальные сборы. На всех тренировках и в столовой волосы ужасно мешали, да и с распущенными запрещалось входить в зал, поэтому на голове у меня постоянно был пучок-недоросток или хвост, насколько позволяла длина волос собрать их в резинку. В общем и целом, ходила я постоянно с выпавшими из пучка прядями, которые со временем превращались в патлы — до былой укладки, которую я делала дома регулярно, было далеко. А если к этому фееричному празднику патлатой псины добавлялся еще и закончившийся шампунь в общей душевой, то и вовсе приходилось терпеть засохшую в корнях волос глину и песок, ссыпающийся в головы, как перхоть.       Поэтому сейчас, расчесав (благо чистые) волосы, я чувствую себя человеком. Сделав приемлемую укладку лаком — личностью.       С удивлением отмечаю, что набранные килограммы благоприятно сказались на груди, которая теперь хоть и не сильно заметная, но есть. Тут же пускаю крякающий смешок в кулак: на моем примере отчетливо видно, что грудь — это просто жир, который уходит вместе с остальным жиром в теле, если похудеть. Эта проблема, кстати, тоже теперь видна: помимо обозначившихся мышц появился и подкожный жир, ровным слоем размазанный по телу, из-за чего нет желанного рельефа. У той же Мэл, спустя полтора месяца тренировок кожа стала тонкой, почти прозрачной, из-за чего на животе видны были красивые кубики, а на руках проработанные трицепсы. В моем же теле мышцы, как коррупция — с виду нет, но найдешь, если пощупать.       С гордостью цокаю: в новых вещах, с несмазанным макияжем и приемлемой прической я выгляжу на твердую «девятку». Это сильно льстит, особенно после пары месяцев ношения бесформенной тренировочной одежды и маленьких зеркал в пудренице, поэтому сейчас я не могу отлипнуть от зеркала, осматривая себя, как малолетка, впервые взявшая в руки мамину косметичку.       Плотнее кутаюсь в куртку, насколько это возможно, потому что стыд окрашивает щеки в красный: тренировочный топ и бинты оказались слишком громоздкими для нового наряда, поэтому их пришлось снять. И теперь, моя набравшая килограммы грудь, проступает через кофту вместе с проколотыми штангами сосками.       Я никогда не была святошей или ханжой: мне с моей «шестеркой» нравилось внимание парней и я не прятала фигуру за мешковатой одеждой — до срыва и поехавшего ко дну здоровья я не могла похвастаться красивым телом, но знание, где утянуть, а где добавить складок, все же помогало мне завоевывать внимание противоположного пола. И если бы еще три года назад у меня была возможность сделать татуировку или пирсинг, я бы ухватилась за нее всеми руками и не думала о символизме — модифицировала бы свое тело максимально заметно и привлекательно, потому что хотела этого.       Но я уже не та шестнадцатилетка с бушующими гормонами, а за дверью стоят не одноклассники со спермотоксикозом, поэтому я плотнее запахиваю куртку и выхожу из комнаты.       Неловко топчусь на месте, прежде чем зайти на кухню к Лидеру и вдыхаю полной грудью — надеюсь, не засмеет.       — Сойдет? — как можно спокойнее окликаю я Эрика и мужчина поднимает на меня нечитаемый взгляд. Оглядывает с ног до головы, смотрит долго, беспристрастно и, наконец, кивает.       — Садись, — кидает Эрик и берет с лавки коробку, напоминающую аптечку. Аккуратно присаживаюсь на стул рядом с мужчиной, кряхтя от того, что тесные штаны больно впиваются в кожу и почти не гнутся.       — Давай руку. Ту, что забинтована.       Закусываю щеку изнутри и протягиваю мужчине руку, стараясь не вздрогнуть, когда Эрик начинает разматывать бинт. Порез тянется с внешней стороны руки от запястья почти до локтя, и я чрезвычайно рада, что задела штырь именно так, иначе могла вспороть себе вены и отбросить коньки, так и не дойдя до общей спальни вчера ночью.       Мне становится немного стыдно, когда Эрик снимает бинт и тяжело вздыхает, разглядывая неаккуратно обработанный порез. Мужчина кидает на меня укоризненный взгляд исподлобья и я пускаю нервный смешок. Хочется попросить прощения за свою ущербность. Кажется, что Лидер сейчас просто-напросто срежет ножом запекшуюся кровь и в два стежка зашьет порез — об этом говорит его недовольный взгляд.       Я все же вздрагиваю, но уже от неожиданности, когда Эрик берет мою руку аккуратно, промокает смоченным в йоде ватным диском порез почти бережно, и мажет какой-то мазью из коробки. В который удивляюсь тому, какие у мужчины горячие руки по сравнению с моими, на которых сказывается плохое кровообращение.       Его ладонь в полтора раза больше моей, и когда я это замечаю, огорченно вздыхаю — когда у тебя нет таких кулаков, походящих на кузнечные молоты, приходится надрываться и тренировать дополнительные дисциплины, чтобы хоть в чем-то соответствовать званию воина. Теплые пальцы Эрика проходятся вдоль пореза, втирая заживляющую мазь, и мужчина перехватывает мою руку, хватая за кисть, чтобы достать из коробки кусок какой-то бежевой ткани и бутылку с жидкостью белого цвета. Непроизвольно хихикаю от щекотки, когда пальцы мужчины касаются тонкой кожи у основания запястья и еще сильнее начинаю хихикать от волнения под скептичным взглядом Лидера.       Эрик кидает внимательный взгляд на мою руку, что-то прикидывая, и отрезает от бежевой ткани чуть меньше трети. Прикладывает отрезанный кусок к моей пострадавшей руке, перекрывая порез, и промакивает его белой жидкостью из бутылки. Затем ухмыляется и отпускает руку, на которой, к моему удивлению, ткань начинает высыхать и принимает цвет моей кожи, полностью становясь невидимой, и перекрывает порез так, что кажется, прошлой ночи и не было — кожа гладкая и без повреждений.       Я с удивлением смотрю на Лидера, на что он только кивает, убирая вещи обратно в коробку, а я недовольно поджимаю губы.       — Если ты хотя бы в общих чертах опишешь свой план, мне будет намного спокойнее, — вкладываю в фразу как можно меньше претензии и тяжело вздыхаю, стараясь не показывать своего недовольства. Слова о том, что если я опознаю кого-то, то у Бесстрашия появится козырь, доверия не внушают совершенно, и тем более, не проясняют ни черта.       — Собирайся, — только бросает Эрик через плечо и мне ничего не остается, кроме как начистить берцы до блеска и поплестись в машину, перед этим помыв посуду.       Когда Лидер садится в джип, стараюсь не рассматривать его так явно, но все же пытаюсь зацепиться в его выражении лица хоть за что-то, что объяснит мне происходящее.       Эрик до сих пор остается для меня белым листом, по которому вообще не понять, что творится у мужчины в голове — сложно представить, что всего несколько часов назад он узнал о смерти товарища. Или друга? Не узнать даже этого.       Но все же, наученная наблюдать и изучать факты в Искренности, кое-какую картину, хоть и, вероятно, лишь на одну десятую приближенную к реальности, но создать я смогла.       Судя по тому, что Эрик до сих пор, даже став Лидером, выходит на задания сам, он не привык выезжать на чужом горбу или присваивать лавры себе, хотя мог бы, за счет положения. Лидер, судя по постоянной круглосуточной занятости и обсуждении дел даже во время обеда или тренировок, делает главную ставку на собственный труд и в первую очередь требует самодисциплины и самоограничений от себя самого, а уже потом от подчиненных. И все это видят — Эрик не лицемерил, даже когда говорил тем же Лоис и Эмме обязательно присутствовать на тренировке перед аттестацией: у него самого результаты каждые полгода становились все лучше.       Эрик всегда сдержан и спокоен, порой суров и всегда невозмутим. Лидер также не склонен к излишествам, если судить по его квартире: поговаривали, что как только некоторые бесстрашные добиваются более-менее высоких постов, то обставляют свои квартиры, как захотят. В Бесстрашии скромность не в почете, поэтому, на удивление, в штабе можно встретить помещения, обставленные антикварной мебелью или стены, увешанные старинными картинами. В противовес невзрачной и практичной столовой, где железные столы и кружки необходимы из-за частых драк и прочего в скоплении буйных бесстрашных, в штабе можно увидеть огромную залу, где бесстрашные собираются по праздникам: в помещении есть и коринфские колонны, поддерживающие арку, и кованый балкон на втором этаже; статуи возле сцены и бархатные портьеры — Бесстрашные не отличаются утонченным или элегантным вкусом, но в роскоши знают толк.       В квартире Эрика я этого не увидела — из необычного в глаза разве что бросилось панорамное окно, выходящее на восток, да стеллаж, плотно заставленный книгами. Но даже эти оба предмета роскоши, доступные лишь высшему лидерскому составу, определенно вписывались в атмосферу, которую с уверенностью можно охарактеризовать как «практичная».       Вспоминая то, как Лидер держался при отнимающихся ногах и с перспективой остаться парализованным из-за соплячки-неофита, не знающей, где расположены какие позвонки и вооруженной внушительным шприцом, можно судить о том, что в Эрике есть несгибаемый стержень и огромная жизненная сила. Потому что, насколько я могу сказать, читая белый лист под названием «Лидер», ни разу за этот период агонии в его глазах не читалось «сдаюсь».       После того случая я напросилась к парням из группы спасателей на своеобразный ликбез по первой помощи и анатомии, пообещав скидку в «Крестах», чтобы больше не испытывать того страха за чужую жизнь, по-своему незнанию, который я испытала той ночью в квартире Лидера. Надеюсь только, что Роан за вольное обещание бонусов в его баре не надает мне по шее.       Конечно, я могу судить только по тому, что видела, и то не уверена, что делаю верные выводы: при всей своей сдержанности Эрик редко, но метко шутил за столом с товарищами и наверняка мог быть чертовски обаятельным. Я видела, как на него заглядывались женщины, та же Эмма смотрела на Лидера с плохо скрываемым трепетом, когда тот, в свою очередь, глядел на нее с тихим раздражением на дне глаз.       Из-за раздумий теряю внимание и громко ойкаю, подскакивая на кочке от неожиданности. Эрик дергает одним уголком губ в улыбке, кидая на меня быстрый взгляд, и возвращает внимание к дороге.       Я никогда не была неуклюжей или особенно никчемной по жизни, у меня хорошо был развит природный баланс и даже тренировки на инициации хоть и давались до невозможности тяжело, все же я отчасти выигрывала на фоне той же девчонки из отречения — Алисы. У той совсем все худо было с координацией и социальным взаимодействием, сразу было видно, что девочка росла в ограничениях и вряд ли хоть раз в своей жизни даже бегала, потому что в Отречении так не принято — люди там ходили степенно, если чуть что, иметь возможность помочь другому. Наверное, такие люди тоже нужны фракции, иначе остальные погрязнут в здоровом и нездоровом эгоизме, и я приняла бы такую точку зрения, если бы не знала, что во главе системы стоит отнюдь не праведный отреченный, думающий в первую очередь о народе. Вешать таких надо, и точка.       Несмотря на всю свою природную удачливость, рядом с Лидером казалось, что я становлюсь маленькой, беспомощной девчонкой. Будто от одного присутствия рядом мужчины вся моя ответственность за собственную жизнь плавно перетекала ему в руки. И несмотря на всю мнимую настороженность я действительно слишком расслаблялась рядом с Эриком, зная, что он, если что, подхватит.       — Расскажи поподробнее о том, что видела в тоннелях, — вдруг подает голос Лидер и я хмурюсь, сосредоточенно пытаясь вспомнить все до малейших деталей.       — Когда я услышала голоса, то спряталась в заваленном хламе ответвлении тоннеля. Сначала спорили молодой человек и тот, который всех чертями называл. Молодой говорил, что им требуется более живучий, молодой организм. Потом еще двое привели пленника, или, не знаю, в общем, третьего. Сказали, что долго шли, потому что тому плохо было, его рвало. Старший, ну, наверное, он старший, сказал начинать, но молодой возмутился, мол, без отслеживания данных нельзя. Тогда старший припечатал его к стене и сказал делать так, как он говорит, и молодой что-то включил на планшете и пленник вытянулся по струнке. Старший начал давать команды вроде «присесть», «встать», «снять штаны». Пленник делал все, до последнего слова, но глаза у него оставались пустыми и уставшими. В какой-то момент я засмотрелась на это ужасающее зрелище и выглянула из тени, тогда пленник увидел меня и будто из последних сил сказал «помоги». Молодой решил, что это проблема в контроле голосовых связок, а старший сказал, что проблема в том, что у пленника работает его собственное сознание, не несмотря на отсутствие контроля тела. Тогда пленник еще раз прохрипел «помоги» и потянулся рукой в мою сторону. Я поняла, что меня заметили и попиздо… — я запинаюсь и закусываю губу от неаккуратно вылетевшего на эмоциях слова, но Эрик только хмыкает.       — Говори, как есть.       Я глубоко вдыхаю, стараясь не представлять так ярко пустые глаза пленника и продолжаю.       — Я драпанула в свободное ответвление, не выходя на свет. Так что думаю, моего лица и вообще меня не видели. Один из них схватил меня за ворот куртки, но я вывернулась и побежала дальше. Из-за его хватки меня занесло, и я пропорола штырем руку, хотя заметила это только в общей спальне, наверное, из-за адреналина. Сначала я подумала, что все кончено, но потом поняла, что меня опознать будет — раз плюнуть. Поэтому попросила ребят сделать такой же порез и выбросить куртки. Вряд ли они вообще поняли, те парни в тоннеле, что там была девчонка — в руках у них осталась куртка Мерфи, — я поджимаю губы и слежу за реакцией мужчины, но Эрик только кивает своим мыслям, а потом обращает внимание ко мне.       — Я сам пока вижу только куски всей картины, но должен знать наверняка. Когда приедем в Прайд, смотри в оба — если узнаешь кого-то, запоминай. Новая одежда на тебе, чтобы не привлекать внимания, но если спросят, легенда у тебя та же, что и в жизни — ты неофит, заканчивающий инициацию, зачем тут — не знаешь, наверное, Лидер присматривается к возможному помощнику. Ясно? — вопросительно вздергивает брови Эрик, и я несколько раз задумчиво киваю.       — Словами, Паркер. — предупреждающе тихо проговаривает он и я распрямляю плечи.       — Ясно, командир.       — Вот и хорошо, — расслабляется мужчина и откидывается в кресле, возвращая внимание к дороге.       Становится неуютно от мысли, что мне опять предстоит встретиться с теми мужчинами, особенно со старшим. Вот кто со стопроцентной вероятностью появится в моем следующем пейзаже страха.       Еще хуже начинаю чувствовать себя от понимания того, что могу обознаться. Я не видела лиц, лишь слышала голоса, и меня накрывает паранойя от того, что я спокойно могу принять одно за другое, подставив невиновного человека.       Черт возьми, а если и правда перепутаю? И что будет после того, как я укажу на того или иного человека? Эрик сказал, что сам только складывает кусочки истории воедино, но что если один из кусков, благодаря мне, будет бракованным? Нервозность заставляет пальцы рук подрагивать, а спину под кожей куртки покрываться холодным потом. Знаю, что чересчур сильно себя накручиваю, хоть и не безосновательно. Но понимаю, что стоит подумать о другом, чтобы отвлечься.       — С прошедшим, кстати, — невпопад брякаю я и вжимаю голову в плечи, косясь на мужчину.       Эрик усмехается и кидает на меня короткий взгляд, но я успеваю заметить, что он не зол, а наоборот, улыбается.       — Спасибо, — хмыкает он, будто что-то недоговаривает. — Да, об этом, — словно опоминается Эрик, — мне понравился твой подарок.       Сердце заходится галопом и губы непроизвольно растягиваются в улыбке от такой лестной похвалы.       — Я рада, — смущенно жую губу я, — на самом деле не думала… — черт, черт, черт, вот идиотка! Сама свою шкуру подставила, чтобы сохранить это в секрете, драила грязные тарелки, перетаскивала тяжеленные корзины с грязным, воняющим бельем в прачечной, и все ради того, чтобы вот так тупо проболтаться! Знала же, что рядом с Лидером моя бдительность чудесным образом испаряется, от чего не была настороже?! От таких ошибок меня спасет, похоже, только лоботомия.       — Э-э… в смысле… я не понимаю, о чем вы, Лидер, — пытаюсь сделать голос совершенно непринужденным, будто ничего только что не говорила, но с мыслей меня сбивает мужской смех.       Эрик посмеивается, кидая на меня лучистый взгляд, и улыбается.       — Перестань, я в курсе. — произносит он по-доброму, от чего настороженность опять волшебным образом улетучивается, и я чуть расслабляюсь, видя, что третий раз из-за этой ситуации мне уже не влетит.       — На самом деле эта ситуация с самого начала казалась подозрительной, — усмехается мужчина.       — Я знаю Лоис и она не обладает особой грацией или вниманием к деталям в социуме. Она прекрасный наводчик и внимательный исполнитель, но иногда создается ощущение, что всю свою сосредоточенность она останавливает на заданиях, в обычной жизни превращаясь в абсолютно неуклюжего персонажа. — Кивает своим мыслям Эрик, и я улыбаюсь от того, с какой теплотой он говорит о подруге. Хотя, о подруге ли? О Лидере и его жизни мне неизвестно практически ничего. В какой-то момент даже чувствую странную ревность в этих рассказах о хорошей исполнительности Лоис как бойца, но быстро отгоняю эти мысли — я еще смогу показать себя на поле.       — Прости, — неловко мну пальцы и пускаю нервный смешок, косясь на Эрика, но он только с улыбкой отмахивается.       — Забудь. Но больше так не делай. — Цокает он и кидает на меня мягкий, но предупреждающий взгляд.       — Подарок мне действительно понравился. Он оказался… остроумным. — Смакуя последнее слово, произносит Лидер определение с паузой и хитро щурится, поворачивая голову в мою сторону, а я с силой закусываю щеку изнутри от смущения.       Господи, да что это такое?! Ну смотрит и смотрит, что в этом необычного? На тебя, Паркер, мужчины никогда не глядели, внимания не обращали что ли?! Поэтому ты как девственница перед первой брачной ночью краснеешь?! Возьми себя в руки, тряпка!       Самобичевание не приводит к желаемому результату — вместо того, чтобы успокоиться, я начинаю глупо хихикать, понимая, как глупо звучат уговоры не краснеть в собственной голове. Лидер только кидает на меня смеющийся взгляд, видя мое красное от смущения и смеха лицо, и хмыкает.       Мы едем молча почти сорок минут: за это время Эрик останавливается и заправляет джип бензином из канистры, которую прихватил из дома, и мы едем дальше. На самом деле, не понимаю, чем мотивирована подобная непрактичность: по всему Чикаго давно ездят электрокары или машины на солнечных батареях — они надежнее и экономнее, а также в тысячу раз безопаснее, ведь не могут взорваться от любого неловкого движения или аварии, да и заряжать их намного легче. Но бесстрашные, по непонятным мне причинам, до сих пор во многих машинах используют бензиновые и дизельные движки, очевидно, предпочитая брутальность практичности.       Через какое-то время помимо одиночных построек мимо начинают проноситься жилые кварталы одноэтажных домов, сухие поля и местность, похожая на помесь пустыни и тундры. Природа всегда восстанавливается, даже после самых чудовищных катастроф — даже сейчас, спустя столько времени после Великой Войны, земля понемногу приходит в норму: выжженных до основания территорий почти не осталось, а степные племена, те, которые не экстремисты, облагораживают почву и даже выращивают еду на менее поврежденных землях. Жизнь приходит в норму, поэтому люди опять взялись за старое: Бесстрашия не существовало бы, если бы люди делали выводы из уроков, которые преподносит им жизнь.       Забыть боль войны трудно, но еще сложнее помнить хорошее. Счастье не оставляет шрамов, а мирные времена ничему нас не учат. Когда пропала необходимость держаться вместе, когда порядки были установлены, в обиход снова вошли дележ территорий, борьба за власть и деньги. Только теперь, на руинах мира, балом правят самые прозорливые.       Я, наверняка, надоедаю Лидеру своим верчением на кресле сидения, но ничего с собой поделать не могу: за окном столько интересного, а мы едем так быстро, что приходится крутиться практически вокруг своей оси, чтобы успеть рассмотреть все.       Эрик ведет машину быстро, что вроде бы не соответствует некачественному покрытию дороги, состоящего наполовину из старых рассохшихся бетонных плит и грунтовки. Мужчина лихо крутит руль и входит в повороты почти дерзко — мне в пору бы испугаться, но я чувствую, как уверенно Лидер держит управление и абсолютно на все сто контролирует ситуацию, так что я позволяю себе не цепляться за ручки над дверью, а разглядывать пейзаж за окном.       Кидаю взгляд на собственные некрасивые колени, обтянутые черной тканью штанов, и опять задаюсь вопросом — почему я? Знаю, это глупо, и чертовы выпирающие кости на коленках не показатель ущербности, но от чего-то все равно становится грустно. Очевидно, что-то сломанное во мне начинает приходить в норму, раз то, что я могу обхватить кольцом рук середину бедра и еще останется место, больше не радует или не кажется чем-то стоящим. Почему-то отчаянно хочется стать сильнее и выносливее, потому что я знаю, что могу.       Глупо таким хвастаться, но мне всегда становилось смешно, когда кто-то из группы жаловался на отравление или плохое самочувствие, и пропускал тренировку. Хотелось сказать «аллё, дорогуша, меня полощет каждый день по нескольку раз и ничего, живая, даже не последняя в таблице». Разумеется, организм привыкает ко всему. Даже к такому дерьму, в которое я его окунаю добровольно, но мне нравится теория о том, что везде есть плюсы. Например, это значит, что если я добилась второй строчки в рейтинге в таком состоянии, как сейчас, то каким сверхчеловеком я стану, если не буду жить круглосуточно с симптомами отравления, а нормально питаться? Если избавлюсь от обезвоживания и недосыпа? Каких результатов тогда я смогу добиться?       Но отсюда возникает вопрос, и он все тот же — почему я? Именно сейчас, без сверх результатов, а когда падаю в голодный обморок после победы в спарринге?       Неуверенно кошусь на Эрика и вдыхаю побольше воздуха, чтобы от волнения не начали трястись руки. Вообще, я заметила странную вещь — моя наглость не знает границ и вру я частенько, как дышу, но от чего-то рядом с Лидером постоянно краснею, бледнею, запинаюсь и очень часто волнуюсь. Такое ощущение, что он просто-напросто соврал об отсутствии у него того пугающего датчика.       Мужчина видит мои метания и прерывает не начавшуюся реплику тем, что протягивает мне бутылку воды. Я закашливаюсь невысказанной фразой и недоуменно смотрю на Эрика, но он только недовольно цокает, даже не глядя на меня.       — Пей.       Недовольно вздыхаю, делаю пару глотков и закручиваю крышку, но когда смотрю на мужчину и вижу его скептичный донельзя взгляд, вздыхаю уже картинно.       — Спасибо, но я не…       — Паркер, когда ты последний раз пила воду? — с претензией выгибает бровь Лидер и смотрит на меня, как на идиотку.       Я хочу было возразить мужчине, но задумываюсь над вопросом: я действительно до сих пор руководствуюсь старой привычкой и из жидкости употребляю только кофе и сладкий чай — вода, по странному стечению обстоятельств, казалась слишком тяжелой для желудка. Наверное отсюда и берет корни мое обезвоживание — организм всасывает жидкость из всего, из чего может, но основного ресурса не получает. Получается, насколько я могу судить, последний раз я пила воду недели три назад, когда после полосы препятствий и до спаррингов чуть не хлопнулась без чувств от перенапряжения.       — Я… — недовольно морщусь, не решаясь озвучить ответ, и просто опять беру в руки воду и допиваю все до конца, протягивая Лидеру пустую бутылку. Тут же из горла вырывается предательский стон наслаждения: я буквально чувствую, как жидкость всасывается в кровь и насыщает приятной прохладой организм, питая кожу. Эрик скептично усмехается.       — Я все же хотела спросить… — неуверенно тяну я, следя за реакцией мужчины, чтобы если что, заткнуться тут же, но вижу его расслабленное выражение лица и продолжаю.       — Не то чтобы я совсем не уверена в собственных силах, я знаю, что добьюсь многого, пусть это и звучит чересчур самонадеянно, но у нас в группе есть Блейк — он в рейтинге первый… пока, — последнее слово добавляю чуть тише и скорее для себя. — Но я уверена, что он с радостью согласился бы на дополнительные утренние тренировки с Лидером. Естественно, я никому не собираюсь отдавать свое место и не предлагаю других кандидатур, но все равно не могу отделаться от предательской мысли, что все это шутка, — в быстрое бормотание просачивается досадливые нотки, но я фыркаю и распрямляю плечи, чтобы не звучать чересчур жалко.       — Знаю, я всем надоела своей неуверенностью и подозрительностью по поводу того, что меня могут выкинуть в любой момент, но… я была бы благодарна, если бы Лидер сказал… не знаю, что это все взаправду? Я не идиотка, знаю, что одного старания недостаточно, но даже меня вгоняют в уныние мои костлявые коленки — боюсь представить, что подумает противник в реальном бою, — нервно посмеиваюсь и с силой впиваюсь короткими ногтями в ладони, чтобы ощутить кусочек стабильности.       Несколько раз глубоко вдыхаю, аж до головокружения, и обращаю внимание к Эрику, боясь услышать издевательский смех. Но на удивление, Лидер спокоен, будто ждал от меня подобного монолога — мужчина слабо улыбается и кидает на меня смешливый взгляд.       — Хочешь ответ на банальный вопрос «почему я»? — хмыкает он, а меня будто током передергивает. Черт, неужели он и правда читает мысли? По позвоночнику пробегает холодок, и я нервно посмеиваюсь, кивая. Лидер пожимает плечами и возвращает внимание к дороге. Похоже, его совершенно не напрягает такая тема для разговора — Эрик вроде даже рад, что может отвлечься от монотонной поездки по прямой, с недавних пор, дороге.       — Некоторые думают, — задумчиво проговаривает Лидер, — что себя не победить. Мол, если не научился чему-то в детстве или юности, то уже новых навыков не развить. Однако обучаемость и понимание не зависят от возраста, они зависят от эмоциональности. Ведь совершенно необязательно быть ребенком, чтобы быть эмоциональным и обучаться новому.       От рождения нам даны два важных функциональных центра: двигательный и инстинктивный. Первый управляет всей мускулатурой — без него мы и шага не можем ступить, ни улыбнуться, ни пошевелить языком. Второй заведует всеми жизненными процессами: сердцебиением, дыханием, усвоением пищи и прочим. Понятно, что без работы этих двух центров нам не прожить, так оно и есть, но до некоторой поры. Пока за нами ухаживают родители. А потом мы сами должны себя одевать, кормить, зарабатывать на это и тут без ума не обойтись. Другими словами, где-то уже в детстве начинает формироваться третий функциональный центр — мыслительный. — Ловлю себя на том, что слушаю Лидера буквально с открытым ртом и с клацаньем его закрываю, тут же покраснев, как пятилетка. Он говорит такие необычные вещи, что весь мой мир в такие моменты сужается до его слов.       — Но тут я должен сообщить плохую новость. — продолжает Эрик.       — Мыслительный центр формируется не автоматически. Чтобы годам к двадцати он стал таким, как надо, необходимо прилагать усилия. Не будет усилий — не будет мыслительного центра, а решения будут принимать другие. «Двигательный ум» не раздумывая и не анализируя ситуацию, принимает любое решение, лишь бы в нём содержалось действие. «Инстинктивный ум» следует логике «нравится» «не нравится» и делает только то, что нравится ему в данный момент. Оба этих типа не думают о последствиях и перспективах, они заняты только сиюминутной актуальностью. — Мужчина кидает на меня красноречивый взгляд, и я понимаю, что отсюда берут начало мои проблемы с едой: хочется — ем, не думаю о последствиях. Действительно, «нравится-не нравится».       — Понимают ли двигательный, инстинктивный и даже мыслительный типы то, что происходит с ними и вокруг них? Нет. Ведь двигательный тип привык действовать по приказам, которые он не в силах обсудить, а инстинктивному кажется, что он понимает всё, что ему нравится.       Целостное понимание ситуации может произойти только при включении эмоционального центра. Тогда возникает что-то вроде озарения, и проблема становится понятной вдоль и поперёк. Сразу возникает решение вопроса, даже не одно, а несколько. Другими словами, все вопросы решаются только в хорошем настроении. Сама подумай или вспомни: в депрессии, состоянии голода, сильной усталости, в раздражении и состоянии гнева, вопросы не решаются, а только запутываются. Только в приподнятом настроении, при включённом эмоциональном центре можно понять, изучить и решить любые вопросы. Каждую весну мы наблюдаем, как «влюблённые» друг в друга птицы строят гнёзда. Эмоциональные части их двигательного и инстинктивного центров дают им это знание и навык. Всё остальное время они не умеют и не могут строить убежища для себя.       У тебя есть эта эмоциональность, от которой зависит понимание, а это главный критерий. Сейчас тебе может показаться это странным, но тут применимо второе правило.       — Ты прав, даже если я этого сейчас не понимаю, — заканчиваю я за Лидера мысль и Эрик согласно кивает, усмехаясь.       — Именно. Но чтобы это не стало твоим единственным достоинством, нужно над собой работать: нужно перестать смешивать функции центров. Мыслительный центр не должен вмешиваться в работу инстинктивного и двигательного центров, а инстинктивный в действия мыслительного. Не ум должен выбирать диету для тебя, а инстинктивный центр. Конечно же выбор профессии или отношений должен принимать мыслительный центр, опираясь на огромное количество информации, а не типичное «нравится — не нравится».       Когда внутри тебя произойдёт эта координация работы центров, возникнет огромное количество энергии. Это внутреннее ощущение наполненности, довольства и радости — свидетельство включения эмоционального центра, ну, а вместе с этим придёт глобальное понимание, а не частичное, как сейчас. Проверить такое состояние очень просто. Если у тебя нет ни малейшего сожаления о своих поступках и решениях, отсутствуют обиды и раздражение, значит, эмоциональный центр включен. Я ответил на твой вопрос?       Я задумчиво закусываю щеку изнутри и пораженно киваю. Стараюсь запомнить как можно больше из сказанного Лидером, чтобы потом разложить по полочкам и осознать каждое слово. Кидаю на Эрика восхищенный взгляд, полный восторга, и улыбаюсь: мужчина кажется неистощимым источником жизни, натуральным священным граалем неисчерпаемых знаний, из которого я жадно впитываю каждый глоток.       — Ну что, Паркер, ты когда-нибудь боготворила кого-то из ныне живущих? — посмеивается Эрик, вырывая меня из размышлений.       — Или только что начала? — хитро прищуривается он и я заливаюсь смехом от такого передергивания темы.       — Не могу опровергнуть данное утверждение, — хихикаю я, отбивая словесную подачу, из-за гордости чуть не выпрыгивая из штанов. Эрик по-доброму усмехается и издевательски вздергивает бровь, мол, а ты-то какое право имеешь так говорить?       — Не забывайте, командир, мой тест показал Эрудицию, — саркастично подмечаю я.       — Но ты постепенно становишься бесстрашной, судя по дерзким репликам, — жестко усмехается Эрик, от чего у меня мурашки по ногам пробегают. Знаю, что это шутка, но все же нервно посмеиваюсь.       — Расслабься, — издевательски улыбается Лидер.       — Это значит, что тебе понравится в Прайде.