Вою по тебе

      Нью-Йорк — город, который всегда встречает гостей шумно и ярко, и в этот раз он тоже не изменяет себе. После относительно долгого пути до города, мотоцикл накатал еще немалое расстояние и после въезда. Но Стив глушит, наконец, свою двухколёсную железяку на одной из бесплатных парковок близ общественного супермаркета, пока Баки заново вспоминает, как это — усиленно контролировать своё чересчур сильное чревоугодие. Много, слишком много людей, слишком часто проходят мимо молоденькие девушки, и запах их сладкой крови буквально жжёт вампиру кончик языка; слишком много детишек, наряженных в костюмы и маски, и каждый, в силу своей невинности, пахнет просто крышесносно. И с гастрономической точки зрения, и вообще. Но в силу приличного возраста и немалого опыта Баки в состоянии себя контролировать, а иначе нечего бы ему было здесь делать, с неспособностью взять себя в руки.       Они сворачивают с улицы ярких баннеров и вывесок в проулок, где дома жмутся друг к дружке все теснее, становясь ниже на этаж-другой, а проходы делаются всё более узкими, но от этого не лишаются жизни. Жилой квартал пестрит людьми чуть меньше, и под ногами в основном снуют дети. Стучатся в окна первых этажей, хвастаются друг перед другом пузатыми мешками со сладостями и тайком от родителей жгут спички, чтобы снова зажечь потухшую тыкву. — Почему ты не любишь Хэллоуин? — радостно спрашивает Стив, когда они обходят весёлую толпу визжащих ребятишек, обматывающих своего маленького приятеля белыми бинтами, чтобы сделать из него настоящую египетскую мумию. Если б они только знали, что мумии не носят бинтов. — Ты даже можешь не прятаться. Твои клыки всё равно сочтут за фальшивку. — Зато если превратишься ты, то люди явно засомневаются в том, что это костюм. Так почему ты любишь этот праздник? — задаёт встречный вопрос Баки, с неприязнью оглядываясь по сторонам. Роджерс пожимает плечами. — Мне не за что его не любить.       Джеймс хочет что-то ответить, но едва открывает рот, как в него кто-то врезается. Маленький мальчуган шести-семи лет от роду, чей нос усыпан веснушками, а из копны рыжих волос торчат красные дьявольские рожки. Он стучит маленьким трезубцем Барнсу по коленке. — Сладость или гадость?       Стив усмехается, а Баки угрожающе шипит и скалится, обнажая клыки. Мальчишка округляет глаза, но пугаться не торопится. — Ого-о! Крутые зубищи! — Мэтт! Мэттью, немедленно вернись и не приставай к прохожим! Мама велела тебе не отходить от крыльца. Мальчишку уводит за руку старшая девочка в остроконечной чёрной ведьмовской шляпе, вытирает платочком его шмыгающий нос и делится самой вкусной конфеткой из своего рюкзачка. — Что я говорил? — произносит вервольф, суя руки в карманы брюк. Стив улыбается, и кажется, у него проблем с праздничным настроением нет. Барнс не может похвастаться тем же, но, признаться, хотел бы. Все вокруг счастливы, или просто рады. А он, как и прежде, угрюм. — Значит, если я прямо сейчас схвачу во-он ту девушку и вопьюсь в её шею прямо посреди улицы, то остальные воспримут это, как хэллоуинскую постановку? Как дурачество? — уточняет вампир, указывая пальцем на потенциальную жертву, а Роджерс возмущённо смотрит на него. — Ты не посмеешь испортить людям праздник. Ты никого здесь не тронешь, — предупреждающе произносит он, а Баки подавляет в себе жгучее желание действовать вопреки и назло чьим-то словам. Конечно, способ удобный, что ни говори, но тогда будет риск выявить себя. Даже если успеть удрать прежде, чем зеваки поймут, что девушка на самом деле не актриса с гримом на шее, а настоящий труп, начнутся волнения. Выпить кровь у всех на виду — вновь дать людям повод задуматься. Они начнут сопоставлять, наперебой свидетельствовать, а потом и приукрашивать, вспоминая старые страшилки. Хотя, в то же время люди всегда стараются все опровергнуть, все оспорить и упростить. И Баки почти уверен, что в итоге, при явной сцене сверхъестественного убийства с толпой свидетелей, инцидент бы всё равно замяли, а потом объяснили смерть человека чем-то другим. Они всегда так делают, чтобы было проще жить. — Нет, не посмею, — запоздало отзывается Баки, и снова оглядывается по сторонам. — Где мы? Куда мы идём? — Ну… Вообще в Бруклине. Там мой дом неподалёку, вон на той улице, стоит только перейти дорогу и свернуть влево, — показывает пальцем Стив в сторону, в которую Баки даже не смотрит. — Так мы идём к тебе? — Эм… нет. Я же пригласил тебя погулять, — качает головой Стив, пружинисто вышагивая рядом. — К черту гулять. Показывай дорогу, приятель, — начинает упрямиться Джеймс, потому что шастать среди людей ему надоело. Так недолго и аппетит нагулять, а захочется напиться, так Роджерс не позволит. Видимо, оборотень держит этот район под своей охраной. Что за идиотская повадка — не просто территории под себя подминать, так еще и покровительствовать местному населению? Баки волчьи повадки если не презирает, то хотя бы считает глупыми, потому что они не раз лично ему усложняли охоту. — Нет, мы прогуляемся. Смотри, там празднование. Хочешь поучаствовать? — Стив игнорирует упрямство Джеймса, тянет его к сборищу людей, а у Барнса от такого калейдоскопа запахов кружит голову. Он громко сглатывает слюну и тормозит, вырываясь из волчьей хватки. — Да ты издеваешься? Вспоминай хоть иногда, что другие, в отличие от тебя, всё прекрасно чувствуют, — возмущённо шипит он, но Роджерс не понимает, в чём дело, и почему вампир высказывает претензии. Баки нервно вздыхает. — Люди. Их слишком много, я быстро проголодаюсь. — А, — спохватившись, тянет Стивен, когда до него доходит. — Извини. Да, точно, пойдём отсюда.       Баки понимает, что не ошибся, и сохранность каждого человека вервольфу действительно важна. Вот чудак. — Где ты охотишься? — спрашивает вампир, когда Стив ведёт его в другую сторону. Тот качает головой, глядя на спутника с недовольством. — Я не убиваю людей, если ты про это, — осведомляет оборотень, в нужный момент указывая рукой туда, куда нужно свернуть. Баки послушно следует за Стивом, а потом ухмыляется. — Что же ты ешь?       С ума сойти. Оборотень-вегетарианец. Или просто очень любит людей. Джеймс тоже любит людей, спору нет. Но они с Роджерсом, оказывается, делают это с большой разницей в смыслах. — То же, что и они. Обычную человеческую еду, — с легким раздражением отзывается вервольф, вытаскивая из кармана ключи от мотоцикла, понимает, что достал не те, а потом долго шарится по карманам своей куртки, чтобы найти нужные. — А в полнолуние?       Стив замолкает и угрюмо вздыхает, оставляя руки в карманах. Баки фыркает и качает головой. Можно сколько угодно пытаться приручить своего монстра, но против природы убийцы не попрёшь. Стив солгал ему, и он сам это прекрасно знает, потому что ни один вервольф не может жить, не сожрав человеческое сердце хоть раз в месяц. В идеале — под полной луной. — А в полнолуние я себе не хозяин. — Ну да.       Барнс прекрасно видит, что Стивену разговор не по душе, и решает пока не возвращаться к теме. — Пришли, — осведомляет Роджерс, выуживает, наконец, ключ из нагрудного кармана и отпирает дверь. Квартал не из богатых, и улица тесная, почти не освещённая. В одном из окон в доме горит свет, на стекле другого наклеена чёрная бумажная летучая мышь. Было бы кому смотреть на неё. Едва они заходят в тёмную прихожую, как Барнсу в глаза бросаются электронные часы, время на которых уже перевалило за полночь.       Стив тянет руку и включает в прихожей абсолютно ненужный свет. Как много в нём человеческих привычек, и Барнса это даже немного поражает. Лишившись одного из своих основных чувств, можно стать ближе к людям? Или чем это ещё можно объяснить?       Мягко закрывшись, входная дверь прерывает шлейф людских ароматов, оставив Барнса наедине с волчьим запахом. Всё здесь принадлежит Стиву, и только ему, всё вокруг пропахло тёплой шерстью насквозь. Джеймс проходит, не дожидаясь приглашения, из узкой прихожей, минует темный проход на кухню и встаёт у порога небольшой гостиной. Здесь диванные подушки валяются на полу, все измятые, в одной куче, рядом с ними покоится пульт от телевизора. Диван без подушек выглядит совсем голым и неуютным. Большущий шкаф с противоположной стороны занимает почти что всю стену и вмещает в себя десятки книг, каких-то папок, фотоальбомов, фигурок-сувениров, есть даже один очень пыльный и вряд ли рабочий патефон. От подобного барахла ломятся полки. А взгляд вампира приковывается к мечу на стене. Тяжелому, судя по тому, как он натягивает ремни портупеи, на которой висит. Меч стальной, с костяным навершием и кожаной рукоятью, недавно наточенный заботливой рукой, и явно не сувенирный. Боевой, впитавший в себя кровь не одного человека в былые времена. Джеймс подходит и смотрит, касается пальцем холодного лезвия. Ничего общего с изящным оружием, достойным королей и знатных сэров. Грубая сталь, безо всякой гравировки и прочей мишуры, бессмысленной в пылу жаркого сражения. Старый булатный меч, повидавший многое. — На какой войне ты им махал? — спрашивает Баки подошедшего сзади легкой поступью Стива. — На кровопролитной. Отец махал, не я.       Баки хмыкает, переводит взгляд на фотографию в деревянной рамке, что висит тут же, правее. Фото времен Второй мировой человеческой войны, и средь облачённых в одно и то же солдатское снаряжение парней стоит Стив собственной персоной. Изменилась нынче в нём разве что причёска. Капитанские погоны на плечах дают понять, что Роджерс честен в своих рассказах и не имеет привычки сочинять для прикраса. — Они все люди? — показывает Баки на остальных солдат, и Роджерс кивает. «Значит, все мертвы», — мысленно продолжает вампир, не желая, почему-то, говорить это вслух. Слишком много выражает взгляд Стива, чтобы менять его резкой фразой. Слишком знакомым становится Джеймсу его выражение лица, хоть ни на одной войне они не воевали ни друг против друга, ни бок о бок.       Джеймс хочет было спросить, что за брюнетка в военной форме глядит со следующей фотографии, как Стив шумно вдыхает воздух у самой вампирской шеи, оттягивая пальцем воротник ветровки. Барнс подпрыгивает от неожиданности и с недоумением смотрит на оборотня. Тот растягивает губы в улыбке, обезоруживающе глядя прямо в глаза. — Не удержался.       Баки раздражённо фыркает, быстро оглядывая остатки интересных вещей в комнате, а потом стаскивает куртку и бросает на заваленное журналами кресло. — Ванную мне покажи, будь добр. А то я полмесяца почти не мылся.       Стив кивает, жестом подзывает идти за ним следом и указывает на серую дверь дальше по коридорчику. Баки молча стягивает футболку, суёт её в руки заволновавшегося Стива, и скрывается за дверью, не потрудившись даже включить в тёмной ванной свет. Зрение — это то, чем вампиры имеют право хвастаться, потому что чем темнее вокруг, тем идеальнее видят их глаза, и острее становятся чувства. Есть в вампирах что-то от кошек, пожалуй. И Стив не единственный, кто однажды заметил это.       Помяв футболку в руках, он отрывает задумчивый взгляд от двери, за которой скрылся Джеймс, а потом утыкается носом в тёмную ткань. Та выпрошенная у вампира рубашка, что была сейчас на нём, утратила весь запах ещё после первой стирки, а только что снятая с тела Барнса футболка своим запахом просто сносит крышу, и вервольф быстро выдыхает, чтобы вдохнуть ещё раз, глубже.       Стив не помнит, чем пахнут вампиры, кроме того, что пахнут они неприятно. Всегда холодно, всегда смертью. Человеческой кровью, которая обретает едкую вонь, едва попадая в тело кровопийцы. От Джеймса веет тем же могильным холодом, как в жутком каменном склепе, но при отсутствии других запахов вообще Стив различает полутона: соцветия намогильных цветов, название которых вервольф забыл, или не знает вовсе. И ещё запах первой зимней ночи и свежего снега, но только при условии, что вампир не согрет теплом чужой крови. И что-то ещё, общее, что связывает между собой все запахи его тела, и что он никак не может объяснить.       Футболка отправляется в шкаф, взамен Стивен достаёт другую, а также рубаху и штаны. Складывает всё аккуратной стопкой и укладывает на диване, садится рядом и двигает ногой пульт поближе к себе. Берет в руки и безразлично щёлкает каналы, а сам прислушивается к звукам в ванной. Теплая вода усиливает запах, и у оборотня даже кружится голова.       Баки застревать под душем надолго не собирается, только смывает с себя лесную пыль и подвальную грязь, а потом находит на душевой полочке бритву, которую, судя по запаху, никто не использовал, и на ощупь бреет щетинистый подбородок, пока представилась такая возможность. Щупает шею и линию челюсти, раздражённо глядя в пустое зеркало, которое, игнорируя вампира, отражает кафельную стену ванной у него за спиной. Не нащупав больше щетины, Джеймс прополаскивает бритву, пятернёй зачёсывает мокрые волосы назад, подтыкает уголок полотенца на бёдрах покрепче и выходит из ванной. И всё это в кромешной темноте. Пожалуй, слишком яркий белый свет только слепил бы. — Эй, — зовёт он, переступая через подушки, а потом усаживается рядом со Стивом на диван. — Посмотри, я нигде не пропустил? Моё отражение от меня сбежало.       Баки посмеивается, пока Роджерс смотрит на его гладко выбритый подбородок. Проклятый вампир даже досуха вытереться не соизволил, и капельки с волос, которые падают на плечи и спешат куда-то вниз, Стива отчего-то очень нервируют. Или, может, волнуют. Да, скорее второе, чем первое. — Чисто, — отвечает вервольф, поднимаясь с дивана, а Барнс провожает его взглядом и самодовольной ухмылкой. — Я руки помыть, — демонстрирует Стив грязные ладошки, а потом уходит в ванную и журчит водой. — Досадная проблема, — отзывается Джеймс, по-хозяйски откидываясь на спинку дивана. — Наташа умеет вязать. Хочешь, она свяжет тебе гигантские носочки? Лапки не будут мёрзнуть. — Обойдусь, но за заботу спасибо, — ворчит Роджерс, а Барнс смеётся, представляя то, что сам наговорил. Волк в носочках.       Стив отмывает ещё и перепачканные в земле ноги, а потом, видимо, облившись водой, психует и залезает под душ полностью. — Там вещи на диване лежат — это тебе, взамен тех, что ты оставил мне, — говорит он, прекрасно зная, что вампир его услышит. Баки роется в вещах и замечает, что собственная футболка, снятая с тела не более пятнадцати минут назад, тоже сделала ноги, и ее заменяет волчья, серая. Баки закатывает глаза. — Озабоченный. — Я верну, — обещает Стив из душевой. — Да не надо, что за вздор. У меня своих хватает. И эти шмотки тоже не нужны.       Он встает и снова начинает расхаживать по комнате, то и дело поправляя спадающее полотенце. На журнальном столике в углу у Роджерса куча всяких газет разного года выпуска, а под ним ящик с какими-то вещами. «Как в лавке старьёвщика», — думает Баки, присаживается на корточки и приподнимает пальцем верхний лист газеты. Под ним целая стопка бумаги, а на верхнем листе что-то нарисовано. Любопытный вампир чуть вытягивает коробку из-под столика и смотрит на карандашный рисунок. Незаконченный, немного неаккуратный даже, будто в спешке нацарапан, или от бездельной скуки. Но он, чёрт возьми, всё равно красивый, этот странный пейзаж. Дальше идёт портрет темноволосой девушки, и Баки хмуро оборачивается на фотографию на стене. Да, это её портрет, но кто она? — Где твоя совесть? — тянет Стив из душевой, узнавая шуршание бумаги. — Потерял вместе с невинностью, — мгновенно парирует Баки, но прекращает копаться в чужих вещах и задвигает коробку обратно. — Такое должно висеть на стене, а не пылиться под столом. — Гвоздей не хватит.       Оборотень выходит из ванной, выключает свет и шлёпает босыми ногами на кухню. Потрудился даже одеться обратно. Чудак. Джеймс хмыкает, но следом не идет, а тихонечко толкает деревянную дверь, за которой располагается волчья спальня, тёмная, как пещера. «То густо, то пусто», — думает Баки, глядя на комнату, в которой ничего лишнего: кровать, тумбочка и вещевой комод. Всё. То ли дело похожая на музей гостиная.       Джеймс проскальзывает в приоткрытую дверь, почти бесшумно, подходит к большому окну, раздвигает тяжёлые плотные шторы и смотрит на улицу. Чем позднее час, тем меньше на улице детей и подростков, но больше молодых людей, для которых Хэллоуин — очередной повод собрать компанию и влить в себя алкоголь, и чем больше, тем лучше. — А что тот мужчина? — неожиданно задаёт вопрос вампир, прекрасно слыша, как подкрадывается оборотень. Как ни крути, а стук живого сердца его выдаёт. — Какой мужчина? — теряется Роджерс, когда Джеймс поворачивается к нему. — Тот, любезно тобою предоставленный в ночь нашей второй встречи. Ты же говорил, что сознательно не убиваешь людей, а сам, подумай-ка, практически принес в жертву кровожадному монстру невинного человека.       Баки выжидающе складывает руки на груди, пока Стивен растерянно смотрит то на Барнса, то в окно, то на чашку какао в своей руке, не зная, что ответить. — Не таким уж он был невинным, между прочим. Ты что, не видел его одежду? Он был беглецом из тюремной колонии. Невиновные за решетку не попадают. — А если его, скажем, подставили? — продолжает спорить вампир, с удовольствием глядя, как цепляется Стив за попытку как-то оправдать себя. Оборотень сдаётся быстро. — Да, я знаю. То, что он преступник, не даёт мне право отнимать его жизнь, — раздражённо соглашается он, нервно приглаживает торчащие мокрые волосы, а потом вздыхает. — Расслабься, приятель. Убил его не ты. — Да, но… — начинает Стив, но осекается, когда Джеймс вытягивает у него из рук чашку и ставит ее на близстоящий комод, но сохраняет такое выражение лица, будто продолжает внимательно слушать. — Он же… кхм, — Роджерс мгновенно теряет нить разговора, глядя, как вампир цепляется за пуговицы рубахи и начинает нетерпеливо расстегивать, как в ту ночь, в лесу, начиная с верхней и опускаясь вниз. Суть беседы ускользает от Стива окончательно, пока он следит за бледными руками. На самом деле, так уж ли важно то, о чём он там говорил? Барнс считает, что не особо, холодной пятернёй влезает под распахнутую рубаху и твердый стивов живот содрогается от яркого температурного контраста кожи, а сам он вздрагивает. Холодное на горячем. Барнс весь чёртова ледышка, но никак не тает рядом с тёплым Стивом. — Я это к тому, что ты явно не припас для меня ещё одного вкусного подонка, да? А мне нужно согреться, иначе у нас с тобой ничего не получится. Или ты не за тем меня сюда приволок? — говорит вампир, нажимает рукой на живот оборотня, подталкивая к койке. — Вот тебе и ложе, без сучков и листьев.       Стив послушно усаживается на кровать, не зная, куда деть руки и взгляд, а Барнс продолжает нависать, толкает на спину, забирается сверху, и кажется, полотенце с его бёдер сползает куда-то вниз, напоследок мягко пощекотав вервольфа по босой ноге. — Ты думаешь, мы уже достаточно хорошо друг друга знаем? — с сомнением тянет Стивен, а Баки замирает прямо у его лица, и их носы почти касаются. — Ты Стивен Роджерс, но вряд ли это твоё настоящее имя, разве что это может быть более современной его версией… Тебе явно за триста пятьдесят, если не больше, ты сентиментален, где-то наивен, и, к сожалению, обременён высокими моральными качествами, которые так ценит горячо любимый тобою человеческий род. Ты хороший художник, но чертовски хреновый любовник, потому что лежишь тут подо мной, прикидываясь немым бревном, и меня это бесит. Скажи, что ещё мне нужно знать про тебя, и разве я не достаточно знаю? — И ещё я люблю мотоциклы и терпеть не могу тех, кто много чешет языком, — хмуро добавляет Стив, надавливает рукой на вампирский затылок и обхватывает холодные губы своими, чтобы Барнс заткнулся и не умничал. Баки опускается на локти, упираясь ими в кровать по обе стороны от Стива, и не слишком долго думает, прежде чем пустить в свой рот чужой тёплый язык. Поцелуй не нежен, но и не груб. Скорее, это жадность. Роджерс целует жадно, как жадничает тот, кто добрался, наконец, до заветного, а Джеймс же целует наперегонки, чтобы ещё быстрее и ещё глубже. А потом начинает что-то мычать, и Стив отрывается первым. — Что? — И мотоциклы, — запоздало соглашается Баки, а потом покусывает влажные губы, сдерживая смех. Стив раздражённо рычит, а вампир облизывается, опускается к шее и прихватывает губами кожу на привычном для укусов месте. Потом медленно лижет, и язык его холодный настолько, что Стиву хочется увернуться и скинуть вампира куда-нибудь на пол, чтобы не лапал своими ледяными пальцами, но вместо этого он прижимает его к себе, обхватывает и скользит ладонями по изгибу бледной спины. Глаза закрылись, и открывать их не хочется. Роджерс чувствует губы Джеймса на груди, а тот без особой заминки двигается дальше и подцепляет пальцами пояс штанов. — Ты куда это собрался? — подскакивает на локтях Стив, и вампир поднимает голову, снова облизывая губы. — Туда. — Туда не нужно, — спешит заверить его оборотень, хватает Барнса за плечо и пытается притянуть обратно, но вампир привычно сопротивляется, глядя с явным недоумением. — У вашего племени зубы, как бритвы, если не острее, — нехотя озвучивает Стив свои опасения, морщится и снова тянет Джеймса к себе. Тот ошалело поддаётся. — Ты хоть понимаешь, от чего отказываешься, идиот? — спрашивает он, снова упираясь руками в матрас, а вервольф криво усмехается. — Нет, мне достаточно знать, чем я рискую. — То есть я, по-твоему, ещё и собственные зубы контролировать не могу?! —возмущённо шипит вампир, а Стив переворачивает его на спину и наваливается сверху. — Мне четыреста семнадцать лет, и чтоб ты знал, я умею делать… — Я даже знать не хочу, — перебивает вервольф его возмущения. — Кстати, мне четыреста шестнадцать. А теперь бери мою кровь.       Баки замолкает, с угрюмой недоверчивостью глядя на Стива, а тот хмыкает. — Да, я помню. Кровь у нас так себе. — Кровь, выпитая по согласию, меняет свой вкус. Так что я даже не знаю, какой будет твоя. Вкусной станет, или омерзительной, — медленно произносит вампир, ёрзая под Стивом и заодно снимая с него рубаху. Роджерс послушно поднимает руки, чтобы Джеймс стащил с него рукава, а Барнс все ёрзает, пока не ложится так, как ему удобно, раздвинув при этом ноги по обе стороны от бёдер Стива. Тот сглатывает, и в паху у него тяжелеет, с каждой минутой все мучительнее, а вот вампир к ласкам равнодушен и холоден. Баки прилипает взглядом к шее Стива, хищно облизывается и глотает вязкую слюну, наполнившую рот. — Чего же ты ждёшь? Приглашение уже было, — недовольно ворчит оборотень, потому что кровопийца медлит, а в штанах уже крайне тесно. Барнс, ненавидящий, когда его торопят, скалится, запускает пальцы в волосы Стива, сжимает на затылке и оттягивает голову назад, не встречая никакого сопротивления с его стороны, а потом ещё раз проводит языком по тёплой коже, чтобы уже затем прокусить её и сразу же обжечься, потому что дьявольски горячо и солёно. Стив вздрагивает от боли, но терпеливо закрывает глаза, слыша, как шумно глотает вампир, и как часто от этого двигается его кадык под пальцами оборотня. Роджерс ловит момент, когда мёртвое сердце сокращается в первый раз, чтобы начать гонять по телу чужую кровь. Он проползает ладонью по его груди, чувствует и слышит слабые удары, и от середины грудной клетки начинает расползаться живое тепло. Но Стив слабеет, а вампир, кажется, чувствует это. Отрывается от волчьей шеи, громко сглотнув напоследок, окровавленным языком зализывает укус и почти урчит от удовольствия, хотя волчья кровь всё еще обжигает тело изнутри. Стивен ведёт рукой по коже Джеймса, которая теплеет с невероятной скоростью, и доходит до кончиков пальцев, которые больше не напоминают своей температурой пять маленьких нетающих льдинок. — Тёплый, — констатирует Роджерс, большим пальцем вытирает перепачканные уголки рта довольного вампира и пробует на вкус свою собственную кровь, в поцелуе сминая его покрасневшие губы. Желание очередной горячей волной накрывает тело и ухает к низу живота, и на этот раз не только со Стивом творится подобное. И Баки, притираясь поближе, без раздумий сообщает ему, что хочет его настолько сильно, что аж сводит зубы, и больше нет никаких сил. Стиву срывает крышу, но вампир и тогда не затыкается. — Беру свои слова назад, — жарко пыхтит он куда-то в плечо оборотня, когда тот зацеловывает его шею, периодически, правда, срываясь, чтобы начать по-звериному вылизывать уже не такую бледную кожу. Сейчас он недовольно сопит и отрывается. — Насчёт? — Насчёт того, что ты в постели пень.       Стив недовольно ворчит, а потом переносит вес на одну руку, раздевая себя до конца другой. Спихнув штаны ногой с кровати, он возобновляет предварительные ласки, и Джеймс реагирует на них более чем чутко и чрезмерно нетерпеливо. — Но я возьму эти слова обратно, и верну предыдущие, если ты немедленно не втрахаешь меня в койку, блохоковрик, — шипит кровопийца, всаживая ногти в покатые плечи оборотня, за что получает ощутимый укус.       Немедленно не получается, как ни крути. Сначала Барнс слишком долго вылизывает пальцы Роджерса и гортанно стонет, вбирая в рот сразу по три, и игнорируя нетерпеливое ворчание оборотня. А когда Стив медленно, словно в отместку, растягивает его, Баки сам же и торопит, с придыханием, словно в бреду, шепчет, чтобы тот особо не осторожничал, а сознание его медленно плавится. Стив пропускает мимо ушей всё, от грубого «быстрее, сукин сын» до хнычущего «я сейчас насмерть сдохну», терпеливо игнорирует все укусы, щипки и метания, пока не добивается своего. Вампир стонет, низко и протяжно, и обоим уже просто больно от того, как жадно тела требуют большего. Взаимное «хочу» бьёт набатом в голове, глухо долбит в ушах до темноты в глазах, хотя куда уж темнее в тёмной комнате.       По-животному и наспех не хочется, но именно так оно и получается, когда Стив отпускает себя, а Джеймс его принимает, сцепляя ноги у него на пояснице. Он подмахивает бёдрами навстречу, поддерживая такой темп, что кровать ходит ходуном и часто тарабанит своей тяжёлой деревянной спинкой в стену. Баки не жалеет для Стивена стонов, и тот ловит их губами, а потом зарывается носом в шею Барнса, загнанно дыша. А вампир снова берёт у него кровь взаймы, потому что ему кажется мало того, что между ними происходит сейчас, а ближе уже не придумать. Он пьёт, хоть и так уже до невозможности горяч, но, словно обезумевший, хочет гореть так всю ночь. Он шипит, потому что кровь жжётся, а потом зализывает раны от укусов, затуманенным взглядом следя за волчьей регенерацией. А затем все по новой, чтобы стонать глухо, сквозь сжатые зубы, и снова поделиться вкусом крови во рту с тем, кому она принадлежит.       Стив, несдержанный и разогнавшийся, про Джеймса не забывает: ублажает рукой, доводит до лютого исступления, до изгибов в спине и поджавшихся на ногах пальцах, до сжатых в кулаках простынях и методичного скрипа кровати, до прикушенных в судорогах костяшек кулака и протяжных грудных стонов. Стонов, на которые оборотень отвечает утробным глухим рыком.       Чем больше Баки пьёт, тем беспощаднее его жажда, и чем быстрее двигается Стив, тем сильнее скручивает возбуждение, буквально статическим током бьёт при каждом тактильном контакте, и, наверное, под конец убьёт ко всем чертям. Но не убивает, милосердно щадит, когда вервольф, разогнавшись, замирает, пробираемый мелкой дрожью, и кусает вампира за плечо, выбивая последний стон, а того спустя мгновения настигает собственная маленькая смерть. И это, конечно, не совсем в унисон, но ругать их за это никто не будет.       В комнате умирают звуки: скрип кровати затихает, и два дыхания восстанавливаются, становясь тише и ровнее. Баки шепчет что-то на незнакомом Стиву языке, пока сам оборотень унимает свои частые вздохи. Он недвижимо лежит, упёршись лбом вампиру в грудь, и тот лениво смотрит на белобрысую взъерошенную макушку, а потом запускает пальцы в волосы, попутно вспоминая, на каком языке он с ним говорил в последний раз. — Слезь с меня, — произносит, наконец, Барнс, и Роджерс послушно устраивается рядышком, до смешного вымотанный, но очевидно довольный. — Больше ломался, — ворчит Джеймс, но Стив уже не отвечает, только лениво урчит что-то, на удивление быстро вырубается, и дыхание его окончательно становится сонным. Баки недовольно ёрзает, сам притыкается к нему поближе и закрывает глаза.       Напившийся крови вампир засыпает быстро, а вот окончательно остывает только под утро, и кончики пальцев снова становятся холодными где-то в шестом часу, и тогда же отпускает свой последний удар ненадолго воскресшее сердце. Нейтрализация древнего проклятия нехило вымотала и свалила с ног обоих, заставив безмятежно сопеть до рассвета.

***

      Стив просыпается резко, от обилия запахов, ударивших в нос. Он ошарашено садится в кровати, продирая глаза, и голова кошмарно кружится. Вокруг всё пахнет, абсолютно всё: простынь, сбитое одеяло, кружащая в солнечных лучах пыль, лакированный каштан, из которого сделан комод, прессованный дуб, ставший материалом для прикроватной тумбочки, тяжелые пыльные шторы — всё имеет свой запах, и каждый без очереди лезет в нос. Настоящее сумасшествие, и Стив сходит с ума. Чует и вспоминает свой собственный запах, а потом улавливает тот, что стал для него первым, и нервно смотрит на кровать рядом с собой. Он один, и рядом никого нет, но послушный теперь нос явно чует присутствие вампира. Он абсолютно точно рядом, но вот где? — Баки? — зовёт Роджерс, хмуро сводя брови. — Тут, — доносится недовольный голос из-под кровати. Оборотень хмурится ещё сильнее и свешивается к полу вниз головой, глядя, как вальяжно развалился на полу Барнс, нервно постукивая пальцами по пыльному холодному полу. — Я стесняюсь спросить… — начинает Роджерс, но Баки яростно шипит на него. — Окно зашторь, придурок!       Стив оглядывается, и до него доходит, что смятые простыни на кровати греет яркий солнечный луч. Оборотень лениво свешивает ноги с кровати под раздражённое ворчание, влезает в штаны и поднимается, разминая спину и широко зевая, а потом организовывает вампиру спасительную тень, плотно сдвигая шторы, и попутно вдыхая запах ткани. — Единственное, на что меня хватило, когда встало солнышко — это скатиться с кровати и заползти под неё, — ворчливо бормочет Баки, садясь на кровати, а Стив посмеивается и вновь лениво растягивается во весь рост. — Не смейся над чужой слабостью! — огрызается Джеймс, и глазами ищет хоть какую-нибудь одежду. — А то что? — А то в следующий раз проснёшься весь обложенный серебром со всех сторон. И тогда смешно будет мне.       Роджерс не спешит пугаться и воспринимать угрозу всерьёз, вместо этого довольно улыбается. — В следующий раз? Баки осекается и окидывает вервольфа тяжёлым взглядом, а потом отворачивается, запуская пальцы во взъерошенные лохмы. — Нюх вернулся? — интересуется он уклончиво, а Стив улыбается ещё шире, падая рядом на кровать. — Да. — Значит, наши пути расходятся, — безразлично зевает вампир, а потом возмущённо ругается, когда Стивен опять утыкается носом в его шею, а следом и руки тянет. Баки, вопреки ожиданию, хуже пахнуть не стал, и запах его не меркнет, и не смешивается в водовороте остальных, которые вновь в состоянии чувствовать его нос. Стив отрывается от Джеймса, изучает его по умолчанию угрюмое лицо, а потом долго смотрит в глаза. — О, нет. Приятель, только не надо щенячьих глазок, на меня такое не действует, — поспешно отворачивается он, выставляя напоказ иголки своего недружелюбия. Стиву, кажется, нравится укалываться ими, и он упрямо домогается, ласково заправляет спутанные волосы Джеймсу за ухо, и целует его лицо с таким трепетом, что тот почти сдаётся. Почти. — Я в любом случае твой должник. Я не забуду то, что ты сделал для меня, — урчит Роджерс куда-то в шею, согревая её своим дыханием. — И что ты сможешь сделать для меня? — внезапно интересуется Барнс, с кривой усмешкой глядя на Стива, а тот не задумывается ни секунды. — Всё.       Джеймс жуть как хочет подловить его, что, мол, невозможно это, что не сможешь ты, глупый, сделать всё. Но Стивен своими голубыми глазами смотрит так, будто, черт возьми, сможет, и сделает это шутя, играючи. — Покажешь мне своего врага, и я притащу его к твоим ногам. Или, скажем, захочешь, чтобы я что-то достал — в лепешку расшибусь, но найду это. Или просто сделаю всё, что попросишь, — перечисляет вервольф, и Баки поджимает губы, задумчиво глядя куда-то вверх. — А можно без «или»? — спрашивает он, наконец, и Стивен опять улыбается. — То есть, всё сразу? Можно. — А можно кое-что ещё? — мнётся вампир, теребя уголок измятой подушки, и оборотень в немом любопытстве склоняет голову набок. Баки ловит его взгляд, и опускает глаза на его губы. Стив соображает быстро и отрицательно качает головой. — Нет, это нельзя. То был вынужденный раз, а сейчас — извини. С кем попало не сплю, — отрезает Роджерс, непринужденно улыбается и бодро поднимается с кровати. Барнс ошалело хлопает глазами какое-то время, а потом скрипит зубами так, что у Стива мурашки по коже бегут. — Ну ты и мудло, Роджерс! — злобно шипит вампир и со всей своей злобной придурью бросает в хозяина квартиры подушку, следом вторую, одеяло, но довольный собой оборотень удаляется за дверь раньше, чем начинается атака.       Барнс надменно фыркает и сварливо ворчит до самого вечера, старательно игнорируя Стива, и как только последний луч заката скрывается за западным горизонтом, демонстративно удаляется, возвращаясь в свой лесничий дом.