Вою по тебе

      Насчет солнечной погоды не соврали ни синоптики, ни Стивен, и Баки едва-едва успевает юркнуть в окно дома Роджерса. На небе ни облачка, нежно-розовый горизонт на востоке становится всё краше и краше, и день явно будет тёплый и светлый, хоть и студёный. Но пока не нарисовался за окном первый луч, Барнс задёргивает шторку поплотнее и с мученическим вздохом бросает на пол свой дорожный рюкзак. — Я на кухне, но не ходи сюда. Тут окна без штор, — доносится голос Стива, а Баки и не думает туда идти. С каждой минутой наступающего дня он ожидаемо слабеет, устало падает на диван и тычет в кнопку пульта. Роджерс возникает в дверном проёме спустя минуту-другую, пожёвывая бутерброд. — Всё взял? — интересуется он, опускаясь на диван чуть поодаль, и Джеймс кивает, а потом снимает куртку и лениво потягивается. — Вот приедем мы туда, а дальше что? — спрашивает вампир и терпеливо ждёт, когда Стив дожуёт, чтобы всё ему рассказать. — А дальше снова искать. Найдем такое же заведение, как то, в котором побывали сегодня, и спросим там, — отвечает оборотень таким тоном, будто в успехе не сомневается, а вот Барнсу кажется, что след безнадёжно потерян. Что поедут они в другую страну зря и вернутся ни с чем. И он недоверчиво качает головой и поджимает губы. — А после этого? — тоскливо тянет он, а Стив забирает у него пульт, садится поудобнее и вытягивает ноги. Щёлкает по каналам, но нигде ничего интересного не находит. — А после видно будет. Помнишь, как сказала моя знакомая про воришку? Он едет, чтобы сбросить награбленное. И не абы куда, а только к себе домой. Он может быть одиночкой, или в общине жить. Это без разницы, он всё равно припрячет золото у себя в закромах. — И где он может жить? — опять пристает с вопросами Джеймс и глядит на Стивена, а тот задумчиво пожимает плечами, не отрывая безразличного взгляда от телевизора. — В холмах. — В холмах? Как хоббиты? — уточняет Баки, а Стив смеётся. Барнс думает, что над ним опять издеваются, и больно тычет Роджерса в плечо. — Нет, не как хоббиты. Лепреконы относятся к существам потустороннего мира. Они, и потом еще всякие фейри, сильфы, пикси, мерроу, красные колпаки и прочие маленькие вредители, населяют Сиды.       Баки, судя по его ничего не понимающему выражению лица, узнаёт всё это в первый раз. Век живи — век учись, как говорится. Вервольф хмыкает, ничуть не удивляясь. — Сид — это иной мир. Если верить ну очень древним легендам, в которых говорится, что когда в Ирландию пришли первые люди — предки нынешних ирландцев, — то они прогнали всех этих существ под зелёные холмы, в озёра и леса. Ещё эти существа называют себя Туат де Дананн. Туаты — народец, состоящий из вышеперечисленных существ, и многих других, которому покровительствует языческая богиня Дану. Так вот, граница между миром Туат и этим, человеческим, очень сильно размывается в ночь на Самайн, и тогда портал можно легко обнаружить на любом из холмов, возле водоёмов, или в густом лесу.       Баки, до того момента не смеющий перебивать, весело усмехается: — Ну, Самайн мы с тобой прое… — Язык вырву. -…бали. Причём сделали это в прямом смысле, — завершает фразу вампир, несмотря на угрозу, и смеётся, а Стив берёт в руки подушку, чтобы с размаху огреть любителя посквернословить. — Да всё, продолжай, — поспешно ворчит Барнс, отбирая подушку, пока не затеялась драка. — Есть ещё Бельтейн, праздник начала лета. Но Старк же до мая не будет ждать, да? — Не будет, — мрачно отзывается вампир. — И что теперь делать? Как туда попасть, в этот мир Туат?       Стив вздыхает, задумчиво почёсывая затылок, потом приглаживает волосы. — В обычные дни портал найти сложнее. Нам надо узнать имя этого лепрекона, место нахождения Сида, в котором он живёт, подкараулить либо его самого на выходе, либо кого-то ещё на входе туда же, чтобы зайти следом. Но самое сложное — удержать его при себе хотя бы минуту.       Баки подскакивает на ноги и начинает расхаживать кругами перед диваном. Стива это ничуть не нервирует, и он прекрасно понимает, что наговорил столько всего, что Джеймс стал нервничать только сильнее и окончательно потерял веру в успех. Роджерс поднимается с дивана следом, поднимает с пола подушку и осторожно укладывает к кучке остальных, а потом встаёт у Барнса на пути, чтобы тот перестал нарезать круги. Вампир замирает, и с апатией, за которой скрыто отчаяние, смотрит ему в глаза, потом хмыкает о чём-то. — Ты сам-то был там хоть раз? — Нет. Говорят, там время идёт медленно. А может и вовсе стоит на месте. Им оно подвластно, а людям нет, — продолжает Стив, потому что с лица вампира всё ещё не исчезает интерес. Интерес слушать, вероятно, но не пытаться туда попасть. Ясно-понятно, что Баки не горит желанием куда-то ехать. — Не совсем понимаю. — Человек пробудет там всего час, а на земле пройдет год. Есть одна легенда, о похождениях героя по имени Бран. Он ушёл в тот мир вместе со своей свитой, и стал там бессмертен, а когда затосковал по родине, то упросил туатов позволить им ненадолго вернуться. На земле прошло уже много веков, и когда он, причалив к берегу, спросил, помнят ли его здесь, люди ответили, что не знают его. Один из его людей, что тосковал сильнее всех, спрыгнул на берег, и тут же рассыпался в прах. Время человеческого мира не позволяет людям жить столько, сколько прожил он, а корабль был зачарован эльфами и уберегал их от мгновенного превращения в горстку пыли.       Баки, впав в глубокую задумчивость, медленно садится на диван, подпирая подбородок руками, и немигающим взглядом смотрит куда-то в пол. Стив усаживается рядышком и следит за реакцией. — А если кто-то, вроде нас с тобой, туда попадёт? Мы же бессмертны. Смерть от старости нам не грозит, — внезапно произносит он, глядя на Стива, а тот опять пожимает плечами, потому что и впрямь не знает, что случится при таком раскладе. Но Баки, кажется, всерьёз увлекся этой темой. — Не хотелось бы, конечно, перемотать такой кусок времени, не прожив его, но мы точно не умрём. — Не умрём, — согласно кивает Роджерс. А Баки немного успокаивается. То ли потому, что отвлёкся от основной проблемы, то ли просто немного воодушевился тем, что Стиву известно хоть что-то, и с пустыми головами они не поедут искать ветра в поле. — Откуда ты всё это знаешь? — резонно интересуется Барнс, до сего момента представляя, что Стив только и делал всю жизнь, что воевал с кем-то. Было ли у него время углубляться в истории, которые люди окрестили мифологией, даже если он сам ни разу ни человек? — Мама в детстве рассказывала в качестве сказок перед сном, — добродушно отвечает оборотень, и Баки, честно сказать, не ожидает такого ответа. Во-первых потому, что тема явно из тех же, какие Роджерс не стремился обсуждать с Джеймсом, но теперь, видимо, решил не уклоняться от разговора; во-вторых, он никогда не думал, какое детство было у Стива, и теперь такие моменты, как «мама» и «сказки перед сном» заставляют его думать, что это детство было счастливым. Настолько счастливым, насколько счастливыми могли быть дети в те века, и явно более счастливым, чем у самого вампира. — Ты родился человеком? — осторожно продолжает Баки, и очень не хочет, чтобы Стив внезапно спохватился и поспешно свернул эту тему, вспомнив, что Барнс всего лишь «кто попало», а не близкий, которому можно было бы это рассказать. Но Стив ничего такого не говорит, более того, он даже и не думает о чём-то подобном. — Да. Очень слабым человеком, — без заминки отвечает Роджерс и улыбается собственным воспоминаниям. Баки скептически хмыкает. — Все люди слабы, — возражает он, а Стив упрямо качает головой. — Не-ет, то был другой случай. Я был очень слабым и в детстве, и в юности. Тоньше раза в два, и ниже головы на полторы, а то и две. Хилый и болезненный, и даже ускоренный шаг давался мне тяжело, и я начинал задыхаться. О беге я вообще молчу, — продолжает он, а Баки недоверчиво качает головой, а потом смеётся, потому что не хочет в это верить. — Не могу представить, — признается Баки, а Стив подскакивает с дивана, огибает его, приседает на корточки в углу у журнального столика и роется в кипе своих рисунков. Потом достает с самого низу пожелтевший лист. Чертовски старый и затертый. — Ну вот, посмотри. Автопортрет. Не ты первый, кто не верил, и пришлось изобразить.       Он протягивает рисунок и садится рядом, пока Джеймс недоверчиво смотрит на изображённого там худенького парнишку с лицом Стива Роджерса. Действительно, одни только черты лица и можно узнать, ну и взгляд ещё, а вот узкие угловатые сутулые плечи, худые руки и ноги, тоненькое тело и острый подбородок — это всё не его, а чьё-то чужое. Мальчик сидит неизвестно, на чём. Область вокруг него не прорисована, и одежда без детализации. Будто Роджерс не хотел изображать ничего больше, кроме своей прошлой внешности. — Ты навыдумывал, — зачем-то говорит Джеймс, потому что ему отчего-то не хочется, чтобы это было правдой. Пусть даже правдой, которая уже четыре века, как канула в лету. Но этот мальчишка… Он вряд ли долго протянул бы в такие суровые времена, в какие ему не повезло родиться. — И зачем мне это — выдумывать? — усмехается Стив, но Баки не отвечает. Он и впрямь брякнул ерунду. Оборотень поделился с ним историей, а он поставил её под сомнение. — Ты был очень милым, — не в тему говорит Джеймс, разглядывая тонкую шею мальчишки из прошлого, и мысли сворачивают совсем не туда, но смех Роджерса тут же приводит в себя. — Шутишь, что ли? — смеется он, пытаясь забрать рисунок, но Баки не даёт, отпихивая оборотня от себя. — У девушек при виде меня на лице было одно на всех выражение безграничной жалости, а у всех парней возникало желание отлупить меня за то, что я такое ничтожество, а ты говоришь, что я милый. — Лично у меня бы возникло желание защитить тебя, — огрызается Джеймс, отводя руку подальше, но держа старый листок бережно. Но Стив всё равно ухитряется забрать его и прячет обратно в кипу своих других работ, и абсолютно не верит словам вампира, который, между прочим, не врёт, но доказывать это не рвётся. Сейчас Роджерс сам кого угодно защитит, и покровители ему не нужны. — Отец мой был сильным. Он воевал с английскими захватчиками и погиб, когда мне было четырнадцать. Моя мама была знахаркой. Жили очень бедно, концы с концами едва сводили. Летом ещё ничего, в зависимости от урожая. А зимы труднее было переживать. Болеть я любил, и делал это часто, — подытоживает Стивен, опять усаживаясь рядом, а Баки задумчиво на него смотрит, решая, о чём бы ещё спросить. — Кто сделал тебя таким? — интересуется он, все ещё опасаясь, что Стив внезапно закроет тему и скажет ему не совать нос в чужое дело. — Не знаю. Мне было двадцать, и я тогда уже был круглым сиротой. Даже не помню, куда меня в тот день понесло, и зачем. На пути в соседнюю деревню он напал на меня, здоровый и серый. Куснул и дальше бежать. Его гнали охотники. Не простые, те, что знают о нас. Остановились около меня. Я думал, они мне помогут, а они рану осмотрели, и тут один из них, лучник, тетиву натянул и целится мне прямо в сердце. И он бы выстрелил, а я бы и возразить не успел, если бы тот вервольф почти рядом не завыл. Охотник сразу развернулся и стрелу в него выпустил, а новую натягивать некогда стало. Они спохватились, велели мне никуда не уходить и возобновили погоню. — Судя по тому, что мы с тобой сейчас разговариваем, ты их не послушал, проказник? — улыбается Джеймс, а Стив разводит руками. — Что я, дурак, что ли? Я думал, ничего страшного, зарастёт укус. Думал, ну волк и волк, великоват разве что. Добрался до дома, а через три дня как раз полнолуние. Вот тогда меня наизнанку и вывернуло, во всех смыслах. К деревне как раз подходили те охотники, по мою душу, а местные церемониться не стали. Увидели, как я шерстью оброс, вилы похватали и гнать в три шеи. Выгнали меня как раз навстречу этим волкодавам, а те меня преследовали аж до северного побережья, и лишь там я их с хвоста кое-как сбросил. И все это время в волчьей шкуре был. А когда, едва не одичав, сумел обратно перекинуться, то стал уже вот таким вот, — говорит Стив и замолкает. Видимо, рассказать ему больше нечего. Он только приподнимает футболку и очерчивает пальцем по левому боку. — Вот сюда вот меня цапнул. Шрамы, само собой, рассосались почти сразу. — Как в русской колыбельной, за бочок укусил, — фыркает Баки, и машет рукой, когда видит полный недоумения взгляд. — Забей.       Стив пожимает плечами, поправляет футболку и откидывается на спинку дивана, закладывая руки за голову. — Через десять лет скитаний меня приняли в свору. Через восемьдесят с лишним выперли оттуда в связи с потерей нюха. И опять скитания. — В поисках меня? — улыбается Баки, и думает, что жизнь здорово их погоняла вдали друг от друга, постоянно разводя их пути, чтобы встретились они не скоро. Или воля случая? Да уже и не важно. — Точно, — отвечает Стив и отвлекается на телевизор, где с сумасшедшей скоростью меняются кадры какого-то мультфильма. — Ты отомстил односельчанам? Которые предали тебя? Которые тебя обижали? — спустя несколько минут раздумий спрашивает Баки, понимая, что Стив возвращался в родной дом. Хотя бы затем, чтобы забрать оружие своего отца. — Нет. Зачем? — искренне удивляется Роджерс. Баки качает головой и замолкает. Со Стивом на эту тему говорить бесполезно. Стив все еще больше человек, нежели волк, и человечность свою не утратил, как не утратил и милосердия, и слишком терпимого отношения к тем, кто этого не заслуживает. По скромному мнению самого Барнса.       Оборотень опять посвящает все внимание телевизору, а Баки, понимая, что рассказы закончились, начинает тосковать. Где тоска, там и скука, а скучающий вампир — это вам не шутки. Не желая весь день провести на диване у телека, Джеймс прилипает ближе к Роджерсу, подбиваясь под самый бок, и начинает домогаться. Стив молча принимает вызов, и даже бровью не ведёт, когда вампир методично тычет его пальцем в бок, желая обратить на себя внимание. Холодной ладонью лезет под футболку, а потом и клыки скалит, намереваясь, видимо, покусать. Стив не выдерживает. — Что? — У нас в распоряжении весь день. Ты хочешь посвятить его детскому телеканалу? — отзывается Баки, заглядывая оборотню в глаза. Тот безразлично пожимает плечами. — Можем в шахматы поиграть.       Баки подсаживается настолько близко, что ближе некуда. Невозмутимый Роджерс остается невозмутимым внешне, и это бы взбесило Барнса, если бы не сердцебиение оборотня, что становится быстрее и быстрее с каждой секундой. — Или не можем, — загадочно тянет Баки, вслушиваясь в сердечный ритм, а Стив пожимает плечами. — А ты что хочешь? — хмуро спрашивает Стив, понимая, что его уже давно раскусили. — Я нравлюсь тебе, да? — С чего ты взял? — Твоё сердце не даст соврать. Оно просто сходит с ума. — Нет, ты создаешь мне стрессовую ситуацию, сидя так близко.       Баки смеется, заливисто, громко, потому что ему на самом деле стало смешно. Роджерс угрюмо сопит, отодвигаясь, и успевает просунуть между собой и вампиром подушку. — Так это теперь называется, да? «Стрессовая ситуация»? — посмеявшись, спрашивает Барнс, а потом выбрасывает подушку на пол, не обращая внимания на протесты оборотня. — Помочь тебе снять стресс? — Да, изволь, будь добр. Прижми зад к противоположному концу дивана и не шевелись, — говорит Стив, поднимается и недолго роется на полках шкафа. Баки слушаться его не спешит, лишь молча наблюдает за действиями Роджерса. А тот возвращается и сам садится на другую сторону дивана с листом бумаги в руке, широкой книгой в качестве мини-мольберта и простым карандашом. — Хочешь портрет? — Хочу, — тут же меняет приоритеты вампир, потому что его ещё никто и никогда не рисовал. Он никогда не видел себя со стороны, ни в зеркале, ни на снимках фотокамер, потому что ни там, ни там он не появляется. Лишь водная гладь показывала Джеймсу его самого, но то было в тёмное время суток, и ночное зрение исказило все настолько, что ему до ужаса не понравилось то, каким он себя увидел, и он больше не смотрел в воду. Он знает, что он привлекателен, он слышал это, наверное, больше сотни раз от людей, и от вампиров, и от прочих существ, но он не имеет возможности посмотреть на себя. — Рисование помогает справляться со стрессом, к слову, — говорит вервольф, а Баки замирает. Ему не сложно, самое долгое время, что он провел без движения — три с половиной дня, умирая от скуки в своем подвале и апатично разглядывая, как хозяйничают вокруг крысы. — Только рисуй, как есть! — просит Баки. — Ничего не приукрашивай, и не искажай. Хорошо?       Стив только послушно кивает, высунув кончик языка, потом глядит то на листок, то на своего натурщика, то туда, то обратно, и так бесчисленное количество раз. Баки сидит, сложив ноги по-турецки, и где-то между ними расслабленно опущены руки. Сидит, словно восковая фигура, но моргает и дышит. Роджерс так не может. Он ёрзает, меняет положение, чешет нос, или затылок, или уши, разминает спину, встряхивает кисть руки, хрустит пальцами и зевает. Потом переворачивает работу на диван, придавливает книгой и уходит на кухню, чтобы промочить горло. — Ты только не смотри, а то неинтересно будет, — говорит он, а у Барнса соблазн велик. Но он сдерживает себя, и не шевелится. Он мог бы, разумеется, быстро посмотреть, чтобы потом положить всё в точности так, как лежало, и сесть так, как сидел. Но он оставит на бумаге свой запах, и… Нет, точно нет, не надо смотреть.       Стив возвращается, садится поудобнее и берётся за дело вновь. — Его ты в коробку не спрячешь, — предупреждающе шепчет вампир, и Роджерс добродушно улыбается. — Подарю тебе. — Нет, повесишь на стену.       Стив хмыкает и продолжает водить карандашом по бумаге, то с сильным нажимом, то едва касаясь. Пахнет сточенным грифелем, бумага при каждом касании источает аромат, и сам Роджерс пахнет теплом и уютом, если те могут пахнуть.       Стивен не торопится, потому что торопиться некуда. Баки не шевелится, пока ему не скажут, что можно перестать притворяться статуей. В зашторенной сумрачной комнате висит тишина, но только у людей она может быть абсолютной и пронзительной. Двое, что сидят в комнате, слышат тиканье маленьких карманных часиков где-то в недрах шкафа, электрический едва уловимый гул — шум работы электроприборов; людские голоса на улице и ещё тысячи звуков. Абстрагироваться от них они научились, а иначе никак, ведь иначе не видать ни спокойствия, ни крепкого сна.       Стив не торопится, рисует медленно и вдумчиво, а Баки с каждым часом сгорает от любопытства всё сильнее. — Ты ведь не будешь рисовать меня столько же времени, сколько Да Винчи рисовал рот своей Моны Лизы? — спрашивает Джеймс, когда время переваливает за три часа дня. — Нет, у нас график плотный, — бубнит, не отрываясь от работы, Стив. — До вечера управлюсь.       И он не врёт. Наносит последние штрихи где-то в половине пятого и говорит, что можно отмирать. Баки расслабляется, распутывает ноги и потягивается. Нет, ничего не затекло и не заболело. Элементарная привычка казаться человеком.       Стив заканчивает шуршать карандашом по бумаге, отводит от себя листок на расстоянии вытянутых рук и придирчиво смотрит, потом неопределенно пожимает плечами и протягивает работу Джеймсу.       Баки берёт листок в руки с осторожностью и даже страхом, и впервые в жизни смотрит на себя со стороны. Молчит какое-то время, думая, что Стив, вероятно, все же приукрасил. Но вглядывается получше и видит всё, от достоинств до несовершенств. Баки смотрит и думает, что пора подстричь волосы, которые опять достают почти до плеч. Потом неосознанно трогает свой собственный нос, не веря, что он у него такой, какой изображен на листке, потому что ощущается он совершенно иначе. Одергивает руку и улыбается губами, уголки которых опущены на портрете, и смотрит в свои собственные серые глаза. Нет, у него они, если верить друзьям, серо-голубые, а здесь просто грифель раскрасил радужку в такой же цвет, в какой раскрашены пальцы Стива. Поза со стороны выглядит расслабленной, а плечи — чуть поникшими. Баки недолго разглядывает тело, и быстро возвращается к лицу. Стив даже бледность изобразил, умело манипулируя тенями и полутонами.       Роджерс нервничает рядом, не в силах понять, нравится Барнсу, или он сейчас сомнёт это все к чертям и назовет его криворуким. Баки слышит его нервное сердцебиение и понимает, что молчать больше нельзя. Учитывая даже то, что молчит он восхищённо, а не так, как может думать Стив. — Я такой… — начинает он, и запинается, потому что не знает, какой. — М? — мгновенно отзывается Стивен и тоже смотрит на рисунок. — Тебе не нравится, да? — Да откуда я знаю? Я впервые в жизни могу рассмотреть себя, да ещё и так подробно, — раздражённо бормочет Джеймс и наклоняет голову, смотря на портрет под другим углом. — Скажи лучше ты, какой я. — А ты сам не видишь? Представь, что смотришь на чужого человека. Он тебе нравится? — Мне да. А тебе? Стив вздыхает, избегает настойчивого взгляда своего собеседника, а потом пожимает плечами. — Рисовать тебя мне понравилось. Черты лица приятные. Глаза красивые, но с ними было сложнее… — Давай в профессионализм не ударяться? — прерывает вампир монотонную оценку с художественной точки зрения, и Роджерс теряется. — Ты красивый, — прямо выдаёт Стив и складывает руки на груди. — Теперь ты от меня отстанешь?       Баки тихо смеётся, смотрит на портрет ещё раз, знакомясь со своей внешностью, а потом отрывается от листка бумаги и смотрит, как Стив потихоньку начинает собирать сумку. Барнс абсолютно внезапно вспоминает, что за дело их сегодня ждёт, и, судя по уже кромешному полумраку в комнате, солнце окончательно сядет с минуты на минуту. — Чёрт возьми, — шипит он, кладёт рисунок на диван, идёт к окну и роется в брошенном там рюкзаке. Достает оттуда свой телефон и шнур зарядки и быстро присоединяет все это дело к розетке. На немой вопрос в глазах Стива отвечает сразу: — Он у меня уже три года дохлый лежит. — За час он много не зарядит. — Ничего, ему хватит.       Сборы проходят в ускоренном темпе, принимается решение покупать билеты непосредственно в аэропорту. Баки едва не забывает свой телефон, закидывает его в сумку и догоняет Стива, который уже ловит такси. И очередь в аэропорту, и перелёт, и посадка — всё проходит почти так же, как в прошлый раз. Только в этот раз на головы падает необходимость заселяться в отель, чтобы переждать день и яркое солнышко, с которым встретила их Ирландия. Но хорошо, что облачно, иначе Баки матерился бы вдвое громче и дольше, не имея возможности вылезти из самолёта. Ну, а так, перебежками из тени в тень, пока солнце прячется за густыми облаками, потихоньку добрались до дублинского аэропорта, чтобы спрятаться под его крышу. — Ты — одна сплошная проблема, — ворчит Стив, когда Джеймс, не затыкаясь, ругает солнце. — Заткнись, — огрызается вампир, топчась в самом тёмном углу здания. — Пока на нас не обратила внимание охрана и не выставила за дверь, иди и посмотри, есть ли свободные комнаты отдыха. В зале ожидания торчать не хочу, да и вряд ли нам разрешат.       Роджерс угрюмо ворчит, оставляет вампиру свою сумку и идёт туда, куда был послан. Хорошая погодка за окном разгулялась, пусть и утро ещё вполне раннее, и Барнс даже нос высунуть не сможет. А что, интересно, будет, если вампир попадёт под солнце. Сгорит? Ну, это всем известно. А как? В пепел превратится мгновенно, или будет пылать, долго и мучительно, с криками и метаниями, пока не обуглится до костей? Стив не знает, и видеть не доводилось, да и не хочется. Из всех ночных хищников ещё не встречался ни один, кто избрал бы для себя подобный способ самоубийства. Да и вообще они как-то бережливо относятся к своему дару бессмертия, и не торопятся лишать себя жизни по собственному желанию. Это же просто глупо.       Любопытно, никто не спорит, но сейчас об этом думать — не самое лучшее время, и Стив прогоняет эти мысли, бронирует комнату до вечера, и лишь потом замечает, что за ним кто-то следит. Запах давно забытый и настолько старый, что Роджерс долго мучается, не в силах вспомнить, кому он принадлежит. Потом вспоминает, оборачивается и среди людей видит этого человека. Точнее, не совсем человека. Прислонившись к стене у одного из окошечек билетных касс, на него выжидающе глядит оборотень, бывший когда-то давно собратом по стае. И черт возьми, это было аж три с лишним века назад.       Рыжий, веснушчатый и долговязый парень, облачённый в форму охранника, видимо, работает здесь. И это не редкость, когда кто-то подобный ошивается в сфере услуг среди людей. И этот ищейка, вероятно, показательный работник, ведь ему ничего не стоит учуять запрещённые вещества и предметы ещё до того, как тот, кто захочет их протащить, зайдет на территорию аэропорта. Бывший друг подзывает Стива к себе, и он подходит, осматриваясь. — Я не поверил своему носу, когда учуял твой запах. Ты всё ещё жив? — радостно приветствует он, и Стив хмурится, не понимая, почему, собственно, он опять не оправдал чьих-то ожиданий. Ещё до возвращения нюха его не раз убеждали, что он давно должен был лапы протянуть. Потому что как же это — без нюха-то? — Как видишь. — Нет, я рад, просто ума не приложу, как ты держишься до сих пор. Бедняга, тебя где только не мотало, ты и представить, наверное, не можешь. От тебя вампиром воняет, ты в курсе? — заговорщически шепчет ему оборотень и демонстративно морщится, а потом заглядывает Роджерсу через плечо. — Вон он, кстати, топчется в углу. — Я знаю, Финн. Мой нюх на месте. Уже три месяца, как, — сообщает Стивен, и старый друг меняется в лице. — Приехал проситься обратно в свору? — с подозрением щурится он, а потом боязливо кусает губу и оглядывается. — Ещё чего. — Верно, и не надо. Я тоже ушёл тридцать лет назад. Много, кто ушёл. Вожаки не задерживаются, вечная грызня за титул альфы, встанешь за одного — и ты автоматически против другого. Всех друзей растерял, и это уже не стая, а змеиное гнездо какое-то. И до сих пор так. Проклял кто, не иначе, — быстро жалуется Финн, провожает взглядом парня в джинсовом комбинезоне, принюхивается и докладывает по рации некоему Дункану, чтобы проверил его на выходе из аэропорта, а потом описывает приметы. — Слушай, могу я у тебя кое-что спросить? — осторожно начинает Стив, а Финн кивает так оживленно, что рискует головы лишиться. — Что угодно. — Очень надо найти одного маленького вориш… — Стив осекается, когда не находит в кармане коробочки с листочком, и только потом замечает, что уехал не в той куртке, а из карманов ничего не переложил. — Замечательно, просто прекрасно, — тянет он. — Лепрекона, что ли, ищешь? Чем-то таким от тебя пахнет… Трилистник, что ли? — Ну да.       Стив никак не может привыкнуть и вообще перестать удивляться способностям ищеек. Он и забыл, что если Финн как следует обнюхает кого-то, то расскажет, что этот кто-то держал в руках, что делал, как, когда и в какой последовательности. Можно ведь с ума сойти от такого количества запахов, но никто ещё не сошёл. Чертовы нюхачи. Чувствуешь себя рядом с ними посредственностью, да и только. — И как тебя из стаи отпустили, с твоим-то носом? — хмыкает Стив, пряча руки в карманы. — О, с трудом! — смеется оборотень. — В общем, прилетел один три дня назад, утром, Нью-Йоркским самолётом. Судя по довольному выражению лица и запаху золотишка — с большим наваром. Я так понимаю, в штатах он это дело отметил, да? — Угу. — Ну, ты все равно попробуй где-нибудь тут по барам поискать. Давай я тебе три адресочка напишу, больше я не знаю, — бормочет Финн и нацарапывает в блокнотике что-то измусоленным и пожёванным карандашом. — И свой номер напишу, и попробуй только не позвонить. Может, встретимся, посидим, расскажешь, где мотался в прошлых веках. И мне есть, что рассказать, — улыбается он и протягивает клочок бумаги. — Конечно, — кивает Стив, надёжно пряча записку в нагрудном кармане. — Спасибо. — Давай, — приятельски хлопает он Роджерса по плечу и пятится, собираясь уходить. — Патрулировать надо, за порядком следить. Волка ноги кормят, понимаешь, да?       Стив фыркает, проверяет ключи от снятой комнаты в кармане, провожает старого друга взглядом, а потом возвращается к нервному вампиру. — Это ещё кто? — шипит он тоном сварливой жёнушки, от которого Стив даже теряется на несколько секунд. — Старый товарищ, — отвечает он. — У тебя тут по всей стране, небось, старых товарищей, как нерезаных собак, и ты со всеми будешь языком молоть? — Не так уж и много у меня друзей, — ворчит Стивен, забирая у Джеймса свою сумку. — Он адреса подкинул. Пройдёмся везде, как стемнеет. Если повезет, то этот чёртов лепрекон еще не улизнул в свой мир. — Да уж поди давно там, — уныло отзывается Баки, подтягивает за лямку свой рюкзак и закидывает на плечо. — Идём? — Да.       Не сомневаясь в том, что они безнадёжно опоздали, Баки, растянувшись во весь рост на тёмной кожаной софе в комнате отдыха, угрюмо молчит весь день, и даже Стив не может его убедить, что ещё не всё потеряно. Что, думает он, Старк его сожрёт с потрохами, что ли? Или похуже чего? А Барнс молчит, потом и вовсе дремлет, тихонько посапывая. Уснул он теперь без проблем с доверием к Стиву и без подсознательной паники, бьющей тревогу о том, что нельзя отключаться в присутствии потенциального врага. А сам Стивен, когда Джеймс задремал, ушёл перекусить чего-нибудь.       Вампир спит до самого вечера, и настолько крепко, что просыпается с большой неохотой, когда Роджерс будит его. Начиная с простых касаний к плечу и заканчивая скидыванием с дивана на пол, потому что по-хорошему Барнс не понимает. Джеймс сонно разлепляет глаза, удовлетворенно выглядывает за шторку на улицу, потом приглаживает волосы и поднимает с пола рюкзак. — Мог и поласковей разбудить, — в укор произносит он Стиву, проходя мимо него к выходу. — Видит бог, я пытался.       На это вампир только хмыкает и даже не ждёт Роджерса, пока тот возвращает ключи. Стив догоняет его быстро, попутно лезет в карман за бумажкой с адресами и думает, взять такси, или пойти пешком. Два из трёх адресов расположены в знакомых ему местах города, а вот в третьем он не бывал.       Горе-путешественникам не везёт ни в первом месте, ни во втором. Первый адрес отныне можно считать недействительным, а происшествие, что случилось там — трагичным. Расположенное далеко за городом заброшенное кладбище, а точнее заросшая деревьями его часть, прячет у себя что-то вроде старенького трактира. А нашли Барнс и Роджерс только то, что от него осталось. — Ну и ну, — тянет Баки, и это всё, что он может сказать, стоя перед обгорелыми балками полуземлянки. Отчётливо чуя запах горелой плоти, они видят несколько обугленных останков и окоченелые волчьи лапы, которые видны под свалившейся на мёртвого вервольфа горелой рухлядью. Тут же рядом, на дереве, повешена босоногая старая ведьма, а в пожелтевшей траве повсюду видны покалеченные трупики маленьких фей, передавленных тяжелыми ботинками. — Охотники, — кое-как выдавливает из себя Стив, носком своего кроссовка отталкивая прочь от себя гнутую серебряную пулю. — Врасплох застали. — Тогда надо уходить, — поспешно говорит Барнс, и Роджерс с ним согласен. Бедолагам теперь ничем не поможешь, и никто никому ничего уже не скажет. Одно относительно радует — мертвых лепреконов тут нет.       Во втором месте, куда они добрались только к часу ночи, никто ничего не видел и никто никого не знает. Ставить всем по кружке и пытаться вытянуть хоть что-то — дело, которое потратит и время, и силы, и деньги, и остается только наведаться по третьему адресу. И, дьявол бы побрал это чёртово сообщество охотников на нежить, все повторилось, как в первом случае. На сожжённых развалинах, прямо на земле, около дымящего пепелища, что когда-то было местом сбора разной нежити, сидит всего лишь одна банши и громко оплакивает всех, кто не успел спастись во время этой облавы. В голос ей скулит угольно-чёрный лохматый грим, преданно уложив лапы ей на колени. Банши чешет его вислоухую голову, а потом поднимает красные от слёз глаза на прибывших гостей и пронзительно кричит, а пёс вторит жутким воем. Баки отшатывается и зажимает руками уши, а ведьма замолкает, когда Стив, с трудом её перекричав, сообщает, что они свои. — Я думала люди. Совсем ослепла от слёз, — хрипит она, и пёс перестаёт скалиться и укладывает голову обратно, тычась носом в ладони хозяйки. — Это когда же это всё… — ошарашено запинается Стив, подходя поближе, и впервые жалеет, что сейчас собственный нос его не щадит. Мерзкий запах гибели и агонии всех, кого здесь забили, лезет в ноздри, и от него не избавиться, он будит панику, а вместе с ней и ярость. — Вчера ночью, — отвечает плакальщица, потом поднимается на ноги и расправляет свой белый саван, перепачканный в саже. — Кладбищенский притон тоже спалили. — Мы там были, — зачем-то сообщает Джеймс, изучая лицо ведьмы. Она молодая, и даже можно сказать, что симпатичная, только глаза страшно усталые и выплаканные, а пряди длиннющих чёрных волос кое-где полностью белы от седины. — Что-то ищете? — спрашивает она, а Стив неопределённо мычит. Ему ужасно неловко соваться со своими корыстными целями в час беды, но раз банши поинтересовалась сама, то… Если как-то поделикатнее спросить. — Лепрекона, — опережает его Джеймс. — Хмф. Всё равно, что муравья в муравейнике искать, — ворчит она. — Или может вам известно его имя? — Нет, увы. Неизвестно ничего, кроме того, что он обдурил и обворовал дракона в Америке, — поясняет Стивен, глядя, как грим любопытно обнюхивает его коленки, а потом плюхается на задницу и начинает интенсивно вычёсывать блох с боков. — А-а, дракона. Так бы сразу. Этого хвастуна я знаю. Два дня назад его тут все обсмеяли, когда он такое ляпнул. А он возьми да покажи драконьи сокровища. — А куда он пошёл после? — нетерпеливо спрашивает вампир, что ожидаемо не нравится ведьме, и она с подозрением прищуривается. — А с чего бы мне его выдавать? — Мы ему не враги. Надо просто вернуть то, что он взял, пожалуйста, — взмолившись, просит Стив, а банши хмуро машет рукой. — Все равно вам его не поймать, — отвечает она, наклоняется и поднимает пустую бутылку с отколотым горлышком. — Ладно. Вам надо в Уэстмит, в деревню Баллимор. Он живёт под Уснехским холмом. — Спасибо, — горячо благодарит Роджерс, треплет грима по макушке, достаёт из кармана свой носовой платок и протягивает банши. — Тебе нужнее, а я о них потом повою. — Да что им теперь наше нытьё? — грустно улыбается она, но платок берёт и тут же вытирает мокрые глаза. — Ну ты-то плачешь. — Предназначение у меня такое.       Стив улыбается одними уголками губ, тихонько щёлкает пса по носу и пятится, потом разворачивается и подзывает Барнса за собой. — Ты вроде говорил, что их недолюбливаешь, — с ходу начинает терзаемый любопытством вампир, когда они отходят на приличное расстояние. — Конкретно одну, которая меня прокляла. И я расправился с ней сразу же, — качает головой оборотень и вздыхает. — Та была не такой красивой, как эта? — усмехается Барнс. — Да дело-то не в этом, но отчасти да. Она была скверной. И эта, поверь, только кажется милой. Они невыносимы, когда заводишь с ними хоть какие-то отношения. Они всё время плачут и кричат, плачут и кричат. Понимаешь? — Понимаю. В тишине они выходят на дорогу в нескольких километрах от населенного пункта. — В Уэстмит? — тоскливо спрашивает Джеймс, но даже представления не имеет о том, далеко это, или близко. — В Уэстмит.