Волею богини Мары... (Маркартские страсти)

В таверне было шумно и душно. Дополз до стойки, выдохнул, грохнулся на табурет, опустил голову, коснувшись лбом натертой до блеска столешницы Ворстаг, думая о разном и, конечно же, о том, как бы напиться и забыться. —Садия, милая, подойди! - певуче позвала хозяйка таверны, сухонькая на взгляд норда дама с серьезным выражением лица. — Питье для жаждущих, пища для голодных, - проворковала женщина, окинув взглядом относительно пустую таверну и тронув Ворстага за плечо. Норд поднял усталый взгляд и выпрямился на табурете, подперев голову кулаком и зевнув. Красивая редгардка, гибкая и смуглая, словно лесная кошка подкаралась к нему почти незаметно — и, наемник мог бы поклясться, спокойно срезала бы его кошель при желании. —Здравствуй. Чего бы ты хотел? Есть, пить, или, может, и то, и другое? Цепким взглядом наемник осмотрел главный зал таверны, выбрав укромный уголок рядом с книжными шкафами и, заказав первый кувшин, переместился туда, задумываясь, откуда же у такой знойной красотки такой ужасный шрам на щеке. А вскоре все внимание его поглотили интересная книга, вино и горячая похлебка. На некоторое время он даже пристыдился сам себя: он здесь, а наниматель его даэдра знает где... Когда стоять Ворстагу уже было слишком шатко, а язык дико заплетался, к нему за столик подсел какой—то пропитого вида мужичок с сальными, цвета вороньего крыла волосенками да глазами—угольками, грустными, как у кролика. Сняв капюшон, он заговорщически, но так же пьяно шепнул: —Давай на спор набухаемся, как норд с нордом! Ворстаг, собрав выветрившиеся остатки бдительности, икнул, осмотрев одетого в черную, выцветшую от времени и грязи мантию мужика, икнул: —Не похож ты на норда, не обессудь, пьяная ты морда... — Так это состояние души! - залившись на какое—то время сатанинским смехом, заявил потенциальному собутыльнику чужак. — Ну, давай. Давно я уже не развлекался... *** Первая кружка пошла хорошо. Ворстаг усмехнулся и пронаблюдал, как выпивает довольно приятный в общении, пусть и с внешностью прогадавший, собутыльник. Как наливает вторую. Присосавшись к холодной кружке, стукнувшей по зубам, Ворстаг прикрыл в блаженстве глаза. Чья—то тяжелая рука опустилась на его плечо, вызвав у наемника бурный приступ неконтролируемой радости. Мужчина засмеялся, оглядываясь по сторонам, слушая разговор черноволосого хрен—пойми—откуда—взявшегося нового друга и кого—то еще, затем, ничуть не расстроившись, в эйфории помахал отчего—то усмехающемуся, уходящему прочь собутыльнику, и закрыл глаза. Кто—то орал на него, пытался поставить на ноги, но безуспешно. Ворстаг лишь смеялся, с закрытыми глазами наблюдая красивые галлюцинации, да бормотал всякую чушь — о серебре, о проблемах в Маркарте для самого Ворстага, о прекрасном новом друге с глазами—угольками. Мир вокруг кружился, словно на карусели, и единственным шансом его остановить было уцепиться за что—то устойчивое и расслабиться. *** Довакин, прекратив громко спрашивать Ворстага, сколько же он вылакал крепкого, закатил глаза и вздохнул. Наемник, ворча что—то, прижался к его нагруднику, как за сваю уцепившись за бородача и захихикав. Кое—как выведя норда на улицу и выпустив его прогуляться за угол таверны, закрывший лицо мозолистой ладонью Драконорожденный только качал головой да бросал сквозь расстопыренные пальцы взгляды цербера на стражников, мол, "это мой норд, я его выгуливаю, все нормально", дожидаясь, пока удивительно послушный и кроткий Ворстаг, шатаясь и находясь в радостном расположении духа, вернётся. Взвалив тушу напарника на плечо, Довакин побрел в сторону дома Теплых Ветров. *** —Жизнь в Скайриме трудная, суровая, на долгие ухаживания нет времени, - жрец Мары мазнул алой краской по лбу Ворстага. Тот не особо понимал, где он находится и почему его голова такая тяжелая. — Это хорошо, что вы двое решили предстать перед Марой вместе и идти по жизни, поддерживая друг друга, - жрец довольно качнулся на пятках и, шурша охрового цвета мантией, надел на шею норда тяжелый обрядный амулет. Ворстаг, оглядываясь в маленькой темной комнате, пошатываясь на неверных ногах пошел к чаше с водой, заглянув в нее и увидев, что на голове его темно—синими камнями сверкает обруч, от которого голова столь тяжела. — Идем, пора,- как из-под толщи воды раздался голос жреца, а Ворстаг понял, что падает, теряя сознание. *** Резко вздрогнув, мужчина подпрыгнул в мягкой, устеленной шкурами постели — неприятное ощущение падения во сне и странное видение заставляли его сердце биться в грудной клетке, как бешеное, но вскоре внимание его полностью переключилось на тяжелую с похмелья голову, на которую будто металлический обруч надели. Застонав и сев, норд увидел на прикроватной тумбе совершенно не знакомой ему кровати бутылку вина и записку на клочке бумаги и, конечно же, тут же припал к питью, и лишь затем прочел записку, на которой коряво—старательно было выведено: «Пей и прихАди.Есть разговор». Под запиской лежал ключ — видимо, от дома, где он находился. Зевнув и поправив ламеллярную броню, Ворстаг, еще раз глянув на бумажку и хихикнув ошибке — почему—то он нашел это послание Довакина (ну, а кого еще?..) удивительно милым, а потому даже спрятал в кошель на поясе, заметно, но все же несметрельно исхудавший после вчерашнего кутежа — потянулся и, тихо ступая, стал спускаться по лестнице со второго этажа дома Драконорожденного, когда услышал приятный женский голос: —Честь тебе, мой та...- и затем испуганный вскрик. Норд, дерганный после тяжелого пробуждения, оступился от неожиданности полетел с лестницы, не успев ни за что ухватиться. Последнее, что он видел перед встречей с полом — это какую—то даму в крутом стальном доспехе, что чуть ошарашенно наблюдала его полет, пряча обратно в ножны меч, и явно ожидала видеть кого—то другого на месте Ворстага, произнося приветствие.