Моё любимое проклятие

Всегда знал, что я — очаровательный парень. Все девушки смотрели мне вслед и мило хихикали. Я даже ловил на себе заинтересованные взгляды парней. Вот такой я — мачо, мужчина нарасхват. «Ну, конечно! Не каждый же день увидишь идиота, газанувшего со второго этажа, так ещё и придавившего кумира школы. Невероятное чудо света! Дебилометр зашкаливает», — разрушило всю атмосферу Альтер-эго. Я недовольно поморщился и косо глянул на классного руководителя. Вот уж от кого мне влетит так влетит. Судя по мрачной ауре, нахмуренным бровям и заострившимся скулам, кого-то ждёт сочный прописон. И, к сожалению, этот «кто-то» — я. Удивительно, что наш холодный, недовольный жизнью тиран — предмет воздыхания старшеклассниц и учителей, в том числе своенравной директрисы. Он, конечно, хорош, не спорю! Темно-каштановые волосы, серо-голубые глаза, стройное подтянутое тело. С виду не больше тридцати лет. Одет всегда стильно и приятно, в строгий элегантный костюм. Как таких девчонки называют? «Няшечка»? «Голливудский красавчик»? «Деймон Сальваторе»? Вот он — всё и сразу, но, уверяю вас, дрянь редкостного сорта. — Какая популярность! — всё-таки не сдержался Ямада-семпай, в очередной раз услышав моё имя. — Еще вчера ты был придурком из Мухосранска, а сегодня уже всемирная звезда. Небось, скоро начнёшь и автографы раздавать. — Могу начать прямо сейчас, — попытался мило улыбнуться я. — Автограф не желаете, семпай? Учитель с отвращением посмотрел через плечо, одарив меня не менее презрительной усмешкой. Ой, какие мы, оказывается, ранимые! — Не хотите как хотите, — пожал плечами я. — Моё дело предложить. — «Твоё дело» перестать выбрасываться из окон этой замечательной школы, — на слове «замечательной» учитель скривился. — Хочешь умереть - шуруй к себе на хату. Там можешь и вены ложкой резать, и запивать лапшу уксусом, да хоть туалетной бумагой себя душить. Не знаю уж, какие у вас, детишки, причуды. — А Вы, как всегда, очень добры! Только вот я не склонен к мазохизму, — по моим губам пробежала ухмылка, и я был награжден еще одним уничтожающим взглядом. Разговор прекратился сам собой, когда мы зашли в класс. Ямада учтиво придержал мне дверь, при этом так же «учтиво» подставив подножку. Какая идиллия! В помещении никого не было. Вдоль стен тянулись шкафы, доверху заполненные книгами, комнатными растениями и анатомическими моделями, в дальнем конце комнаты располагалось арочное окно, выходящее на лес. Я на мгновение остановился, разглядывая открывающийся из него вид. Немного поэтичен, знаете ли. Но лёгкий толчок в спину прибавил мне скорости. Я собирался сесть в самый конец, подальше от Ямада-семпая, но учитель непреклонно указал на парту перед собой. Да здравствует промывка мозгов! Прощай, последняя нервная клетка. Ямада сел в кресло, продолжая буравить меня холодным взглядом. Четырехнувшись про себя, я плюхнулся напротив и, подперев подбородок ладонью, невозмутимо уставился в ответ. Но надолго меня не хватило. Ох, уж эти чёрные глаза! Смотрят в самую душу. Выворачивают наизнанку. Я нервно отвел взгляд в сторону, пробежал глазами по книжным полкам, долго и упорно вглядывался в скелет за спиной преподавателя, надеясь, что эта не очередная жертва Ямады. Семпай угрюмо указал на потолок, мол, ещё и туда посмотри, если не надоело. Мне не надоело, держу в курсе: как ни в чем не бывало я поглядел наверх, медленно спустился взглядом по ярко выкрашенным стенам и встретился с прелестными глазами учителя – и невиданная чернота снова поглотила зрачки. — Не беси меня, Аккерман. Мы пришли не в гляделки играть, — сердито сказал семпай, сплетая пальцы в замок. Ему приходилось отыгрывать роль сурового учителя, нести ответственность за свой класс – и это бесило его намного больше, чем сам факт моей провинности. Ну прыгнул и прыгнул, чего бубнить-то? — Позорище! Ты бы ещё в спортзале на канате повесился. — Спасибо за идею, учту ваши пожелания. — Аккерман! — Ну че «Аккерман»-то сразу? Опять Гобув... Голуб... Голубоба нажаловалась? — припомнил я фамилию ученицы по обмену. Откуда она там? Из Тольятти? Звучит как название итальянской деревушки, и я до сих пор не понимаю, причём тут Россия. «Ну, географ из тебя, конечно, пиздец», — встряло Альтер-эго, но снова было мной проигнорировано. — Голубьева она, Аккерман! Как можно не помнить фамилии собственных одноклассников? Пора бы уже и запомнить, не первый год вместе учитесь, — с укором произнес учитель, но в его глазах сквозило полное безразличие. — Не Голубьева, а Голубова, — деловито поправил я. Он не знал и половины нашего класса, настолько ему было не до нас. Зато «Аккерман» я слышал почти регулярно, и это ни разу не льстило, и в целом было очень тревожным звоночком. — Как можно не помнить фамилии собственных учеников? — Аккерман, договоришься, — прошипел учитель, как-то резко потянувшись к линейке. А руки-то у него загребущие! — Лучше расскажи, какой чёрт тебя дёрнул распрощаться с жизнью? — Ну, неразделённая любовь, плохие оценки, одиночество и всё в таком роде, — на ходу придумывал я, демонстративно загибая пальцы. — Вы же знаете, как трудно в наше время подросткам… У меня, знаете ли, депрессия. — Да ну? — скептически выгнул бровь учитель. — Тебе-то трудно? Ты что ж, душевнобольной? Не обижайся, Аккерман, но ты не похож на суицидника, скорее на глупца, выкурившего с приятелями гашиш и сдуру сиганувшего со второго этажа. Я раздраженно передернул плечами. Вот это уже обидно! Но семпаю не было дело до моего недовольства - он продолжал пожирать меня взглядом, вероятно, прокручивая в голове варианты наказания. Я же, в свою очередь, пытался сохранить хотя бы внешнее спокойствие, в то время как внутри всё кипело и грохотало. — Скажу честно: мне нет дела до того, по каким причинам ты так усердно хочешь исправить мамину ошибку, — спустя долгое время сново заговорил Ямада. — Достаточно того, что ты ещё тот распиздяй… — Спасибо на добром слове, — вставил свои пять копеек я. Какой же он сочувствующий, заботливый и добрый! Сразу видно учителя года. — … поэтому предлагаю пройти небольшое лечение. — Психиатрическое? — ехидно спросил я. — И это тоже, — в ответ хитро улыбнулся учитель. — Но начнем, пожалуй, с лично мною составленного: уборка кабинета, двухнедельное дежурство, сдача всех параграфов по биологии, помощь кухарке в столовой. Как тебе такие процедуры? Говорят, очень помогают. Желание умирать отпадает напрочь. — Да Вам брешут. Может, лучше психиатрическое лечение? — с жалостью к себе спросил я и негромко прошептал:— Да кто твоё занудство учить-то будет? Тиран и деспот. — Что ты там шепчешь, Феликс? — впервые назвал меня по имени учитель, с серьёзным видом склонившись вперёд. — Слова любви, семпай! — чересчур громко вскрикнул я и затем тише добавил: — С матерным подтекстом, конечно. Ямада пристально посмотрел на меня и добродушно улыбнулся, но его глаза, наоборот, сверкнули как у хищника. — Но… Есть ещё один вариант, — он выдержал долгую паузу, глядя на меня в упор. — Я как добрый, умный и ответственный учитель…— он себя ни с кем не перепутал? — … вызываю к себе пострадавшего хомо сапиенса, а если быть точнее - Сакамаки, — он-то пострадавший?! Ну, если только чуть-чуть. — Ты, глупый и недалекий хомо хабилис, просишь у него прощение аки грешник перед Богом. Есть вопросы? Вопросы в общем-то были. Как минимум два. Во-первых, что это за показуха такая? Я уже извинялся перед Шу, а унижаться по второму кругу в мои планы не входило, особенно на глазах у Ямады-семпая. Во-вторых… Я медленно поднял руку. — Ну? — вымученно спросил учитель. — А почему это я - хомо хабилис? Я хочу быть хомо сапиенсом! — возмутительно до глубины души. — Удивительно, что ты вообще знаешь, кто это. С твоим-то интеллектом, — закатил глаза семпай. Теперь я точно обиделся. А как же «уважай ближнего своего»? Ни грамма толерантности. Следующие несколько минут мы сидели молча. Ямада поручил мне делать домашку, а сам, быстро набрав сообщение, погрузился в стопку тетрадей, полностью игнорируя существование тревожного ученика напротив. У меня же не получалось просто сидеть на месте — из головы не выходила предстоящая встреча. Пытаясь справиться с раздражением и предчувствием чего-то позорного, я ударился в творчество и разнообразил поля тетради возвышенным искусством. Получилась почти что абстрактная живопись: картина Аккермана Феликса «Ямада в стране хуёв». Для большей пикантности не хватало только чертилы Сакамаки в созвучной семпаю позе, и вот тебе и «Камасутра». А-то ишь че удумали! Из меня крайнего делать. Сакамаки виноват не меньше: разлегся под окном, мира не замечая, и сунул бананы в уши. А мне ещё и извиняться! И я ещё и толстый! Да я только на килограмм поправился! На себя бы посмотрел — тощий, рёбра торчат. Не человек, а вобла сушеная. С его-то ростом набрать хотя бы килограмм пять. «В тебе погибает диетолог», — с сарказмом отметило Альтер-эго. Черт. Я же испачкал его пиджак. Сколько он стоит? Если кредит взять, я оплачу? Хотя мне нет восемнадцати - не вариант. А если продам дом? Сестру? Маму? Одноклассников? Ямада-семпая? «Фу! Что ты несешь?», — где-то в голове скривилось Альтер-эго. «Добро и счастье». «Деградацию и дебилизм», — не согласилось оно. Не успел я придумать ответ внутреннему голосу, как в дверь постучались, и, не дожидаясь разрешения, вошел Шу. В этот раз он появился без пиджака. Рукава рубашки были закатаны, обнажая белоснежную кожу изящных, но крепких рук. — Я войду, — только сейчас я заметил, что голос парня ожидаемо приятный: спокойный, глубокий и мелодичный. Но… это что только что было, утвердительное предложение?! — Не прошло и года, — с раздражением сказал семпай, не поднимая головы от тетради, и, казалось, особо не обратив внимание на дерзкое поведение школьника. А мне бы за такую наглость тотчас бы прилетело. Я почти почувствовал себя нелюбимым ребёнком в семье. Шу неспешно подошел к столу учителя, окинув помещение нечитаемым взглядом, и лишь на секунду задержал взгляд на мне. Я ожидал увидеть в его глазах нечто высокомерное из серии: «Опять этот смерд?». Но нашёл лишь привычное равнодушие, бесячий остекленелый взгляд. — Что ж, Шу, ты, наверное, уже знакомы с Феликсом Аккерманом? — с насмешкой спросил семпай. — Если нет, то можешь взглянуть на это чучело ещё раз. Какой юморист! Ха-ха-ха. Не могу. Разрывной Ямада. Ой, как смешно! Всей школой смеёмся. Извилины в спирали-то закручены. — Спасибо, обойдусь, — апатично ответил Шу, больше не смотря в мою сторону. — Что-то ещё? — Феликс хотел тебе кое-что сказать, — улыбнулся Ямада, но натянутость этой улыбки была очевидной. Кажется, теперь учителя не очень-то устраивал тон Сакамаки. Шу, будто с неохотой, повернул голову в мою сторону. Ух, и выбесило же меня это холодное выражение лица! Да могила моего деда живее выглядит. И ведь этот тип наверняка считал себя самым оскорблённым: его драгоценное время отнимали какие-то школьные букашки — торчок с надписью «idiot» и любитель потрошить лягушек-Ямада. Ну, раз учитель хочет представление, то почему бы его не устроить? Я прокашлялся, всё-таки решившись заговорить, пока снова не струсил. — В руце Твоего превеликого милосердия, о Боже мой, вручаю душу и тело мое, чувства и глаголы моя, советы и помышления моя, дела моя и вся тела и души моея движения. Вход и исход мой, веру и жительство мое, течение и кончину живота моего, день и час издыхания моего, преставление мое, упокоение души и тела моего… — не зря же я ходил в воскресную школу. Вот пусть порадуется. Молитва о прощении, прошу любить и жаловать. Взгляд Шу как-то мигом оживился: в них засверкали насмешливые огоньки, приправленные искренним непониманием происходящего, и в некотором роде это стало моей победой — вряд ли кто-нибудь ещё видел на лице Шу такое забавное выражение. — Ты же, о Премилосерде Боже, всего мира грехами непреодолеваемая Благосте, незлобиве… — все ещё вещал я. — Эй, Аккерман, полегче, сбавь обороты! Куда загнул? — послышался ошарашенный голос учителя, впервые оторвавшегося от тетрадей. — Господи, мене, паче всех человеков грешнейшаго, приими в руце защищения Твоего… — продолжал я. Но в следующую секунду возношение ума и сердца резко прекратилось, стоило лишь Сакамаки открыть рот: — Я атеист, — вкрадчиво прервал Шу. Правда, что ли? Горе-то какое! Всей церковью плачем. Такого христианина потеряли. — Реально? — капля наигранного изумления. — Господи, прости раба Твоего. Затем Ямада ударил по столу кулаком, но я и глазком не моргнул, продолжая смотреть в сторону. Судя по тяжелому дыханию и резко отодвинутому стулу, зрелище ещё то: наверное, глаза расширились, брови сошлись на переносице и желваки заиграли на скулах. Что ж, перебесится. — Аккерман! Какой же ты… — я что, услышал скрип зубов или это просто ветер? Я молчал. А что говорить? Облажался немножко. Я старался. — Пожалуй, я пойду. Только зря время потратил, — я и не заметил, как Шу отошёл от стола, лишь успел уловить быстрое движение, поворот массивных плеч перед тем, как он скрылся за дверью, опять не дождавшись разрешения учителя. Ямада от такой наглости аж рот разинул, затем похлопал глазами и стиснул челюсти. Желваки на его скулах и правда ходили ходуном. — Тиолько зря потриатил вримя! — передразнил учитель. — Тупой мажор! — Ага, — зачарованно поглядывая на дверь, на автомате сказал я. — Чего агагаешь, дятел? — взбесился Ямада, стрельнув в меня гневным взглядом. — Если не хочешь проходить лечение, то догони этот кусок д… Мальчишку этого догони - у него сейчас урок на втором этаже - и проси прощения. Имей в виду, я не поленюсь и проверю по камерам. Молись богам, чтобы твоё извинение мне понравилось. — Богу, — как якобы верующий поправил я, и про себя отметил, что в любом случае до моего извинение ему нет никакого дела. Вряд ли Ямада будет тратить на это время, ведь вся эта заварушка с обхаживанием Сакамаки — фарс меркантильной директрисы, озадаченной финансированием школы. Но я все равно не удержался от грубого вопроса: — А с чего вдруг Вы перед ним так стелитесь, Ямада-семпай? — Тон смени, мелюзга, — кисло посмотрел на меня Ямада. — Ему-то я ничего не сделаю, а ты у меня по заднице отхватишь. — Давайте-ка без ваших эротических фантазий, — в притворном ужасе произнес я и, не дожидаясь яростного взрыва Ямады, закинув рюкзак на плечо, побежал к двери: — Буду просить на коленях за весь род человеческий. Может быть, даже поработаю ртом… — Чего?! — воскликнул Ямада. — Проведу переговоры, учитель, переговоры! — я выскользнул за дверь, напоследок громко ей хлопнув. И вот я снова побежал по лестнице. Прямо дежавю и, конечно же, мой коварный план по прогулу физкультуры. Я, аки птица, летел мимо этажей - четвертый, третий - и перепрыгивал через три ступеньки за раз, просто потому что мог. Махом попытался преодолеть целых пять и… Затем с шумом полетел с лестницы. «Бля-я-я. Ну, какой же ты отсталый, а! Только опять не головой об пол, прошу тебя. Я и так держусь за остатки сего…» — заволновалось о себе Альтер-эго. Ударяясь спиной о грани ступенек, я падал прямо на школьника. И опять, звезда моя везучая, на Шу Сакамаки. Да что ему на скамейках-то не сидится? Парень привычно раскинулся на лестнице, как обычно, в наушниках, не обращая никакого внимания на движение сверху. Только когда я почти приземлился на его ноги, он резко убрал их с прохода, благородно позволив мне кубарем скатиться вниз и упасть на живот. Неприятная боль пробежала по телу. Я приподнялся на локтях, шипя от покалываний в туловище и боли в пояснице. — Опять ты, — произнес Шу, слегка склонив голову набок. — Преследуешь меня? — Да. Я по уши в любви, — серьезным тоном сказал я, подавляя жгучее желание послать Сакамаки далеко и надолго. — Пришёл в очередной раз просить прощение? — и как он догадался? Но в этот раз обойдётся. — В лежачем состоянии? — хмыкнул Шу, пробежав глазами по моему телу. Меня будто просканировали, и от этого стало еще неуютней. — Ага, как видишь — спешу и падаю, — фыркнул я, демонстративно отведя ноги вбок и подперев рукой подбородок. — На кой ты мне сдался? Ты же не телепузик, чтобы тебе одно и то же повторять. Я вообще-то бежал в столовую, быстрее-быстрее, пока первые макарошки не разобрали. — Сейчас урок. — Ну так, кто успел — тот и съел. — Сейчас первый урок. Не рано ли для обеда?— насмешливо поинтересовался Шу. — Для того, кто не завтракал - в самый раз, — приподнявшись, повел плечами я. — Ты разве не знаешь, какие в столовой очереди уже после второго? Выживают только самые изобретательные. — То есть лодыри? Я хмыкнул. Как иронично. А ведь Шу прогульщик не хуже меня — по слухам, из музыкального класса он почти не выходит, а не отчисляют его только из-за денег главного спонсора из уважения к отцу. — То есть люди с правильными приоритетами. Можно час побегать по стадиону и затем изнемогать от боли в ногах, драться за последнюю котлету и весь день ходить голодным и злым, а можно сытно покушать и быть полным сил ближайшие несколько часов. — Ближайшие три часа. У тебя всего три урока? — Нет. Но и что с того? — морщась от покалывания в пояснице, я встал и напыщенно вздёрнул нос. Пускай строгие родители не давали мне много денег, но на завтрак и обед всегда хватало. — Мы вообще-то здесь все дети завидных предпринимателей. Я, по-твоему, себе перекус купить не могу? — «Завидные предприниматели»? Ты разве не пасынок посредственного пивзаводчика? — ухмыльнулся Шу, после чего медленно поднялся и направился вверх по лестнице. — Да ты... Вообще... Ты, что ли, в пиве разбираешься? Вот и молчи в тряпочку! Он, что ли, наводил обо мне справки? Или мою семью обсуждают на каждом углу? В любом случае, не «посредственного», а малоизвестного, и то — малоизвестного в Японии. В Китае наше пиво очень даже хорошо продаётся, пока не бедствуем. — Эй! Ты оставишь меня в таком состоянии? — крикнул я в спину Сакамаки. Не то, чтобы мне взаправду было дурно, но все же я довольно драматичен: со стоном потёр поясницу и оперся на перила, смахнув со лба невидимый пот. — А разве тебе плохо? — обернулся Шу и, изогнув бровь, уставился на мое скрюченное тело, правда без особой жалости. — Нет, конечно. Мне очень даже хорошо, — съязвил я. Как ни крути я все же надеялся на легкое сочувствие: меня нереально бесили равнодушные типы. Или же мне хотелось с ним пообщаться… Да ну, бред. — Тогда хорошего дня. И что же вы думаете? Шу просто развернулся и ушёл. Я даже не услышал, как он поднялся. Сакамаки ступил на следующую лестницу, и звук его шагов потонул в тишине, зато мой громкий бубнеж ещё долго разносился по школе.