Лучше бы я тогда умер

      У него изначально присутствовало странное чутьё, когда стоило вылезать из постели Огневой: через пару часов, через час, а когда нужно собираться и спешно — в понимании Ляхтича — уходить, захлопнув за собой дверь. И такой навык никогда не бывал бесполезным.       Сегодня как раз такой день, что нужно одеваться и уходить, уходить даже до её пробуждения. Ляхтич смотрит на Огневу, которая спит в положении, словно у неё во время сна произошли судороги, и усмехается, про себя отметив, что стал чрезмерно сентиментальным и чувствительным к таким якобы милым мелочам. Поправляя воротник рубашки, он ехидно думает, чтобы сказала про это Огнева чуть меньше месяца назад. Если бы ей сказали, что она будет обжигать своими прикосновениями человека, которого ненавидит, и стонать ему на ухо что-то в духе молитв и просьб не останавливаться.

***

      Маркусу казалось просто фееричным бредом сама идея запереть их в одном помещении. В конце концов, им уже давно не десять и даже не двенадцать лет, так что вряд ли нахождение в замкнутом пространстве некоторое время сильно им поможет. Их чувства уже испытаны временем и обстоятельствами. И только лишь Ляхтич цинично усмехается, обдумывая, сколько сатиры выльет на Огневу при встрече, как видит её платье.       Твою мать.       Боги, зачем она додумалась надеть платье, которое обтягивает её талию. Он ощущает себя каким-то больным, который даже не в состоянии контролировать свои мысли и желания. Правда, вспоминает, что они тут давно с ума все съехали. А он сам особенно поражён рассудком.       — Надеюсь, вы не убьёте друг друга, — Чёрная Королева подпускает как можно больше сарказма в голос и поджимает губы. На заднем фоне Миракл изображает подобие дружелюбно-насмешливой гримасы, в духе «я-вас-тут-всех-понимаю», отчего Ляхтича внутри начинает подташнивать.       Маркус никогда не был противником лжи, чего уж там — активно ею пользовался. Но только лишь для пользы, а в чём польза строить все эти якобы страдальческие лица, с учётом, что всем наплевать давно и безвозвратно — он не знал. И не хотел знать, если быть откровенным. Поэтому, передёрнувшись, Маркус опустился на каменный пол, потирая запястье. Часовые стрелы у них предусмотрительно отобрали, сообразив, что с их взаимоотношениями в замкнутом пространстве легко и до убийства дойти.       Дверь захлопывается с эхом, ещё несколько секунд разлетающимся по комнате. Слышны отдельные звуки эфера, запечатывающего дверь. Запирающего их с Огневой наедине. Он, она и его демоны — компания, ставшая уже привычной и до мурашек по коже знакомой.       Огнева опускается на стул, мирно стоящий у стены. Рядом с ним — точно такой же, но Ляхтичу хорошо на полу, ощущая лопатками холодный камень стен. Ему очень и очень тихо, и он боится спугнуть это хрупкое беззвучие.       Эфемерная тишина висит в воздухе около получаса. Для Огневой — неимоверный рекорд, для Маркуса — слишком мало, чтобы окончательно ощутить себя полноценным, выпустить своих демонов на прогулку.       — Может, всё-таки встанешь с пола, Ляхтич? — она смотрит на него взглядом «я-тут-заботу-изображаю», и он с громадным трудом сдерживается, чтобы не послать её уже сейчас. Нет. Доводить её до точки кипения, притом не опускаясь до мата — вот что истинное удовольствие, неизменное развлечение уже много лет.       — Не делай вид, что тебе есть какое-то дело, — выдыхает еле слышно, заставляя её напрягать слух. И, словно плевок, сквозь зубы, — Огнева.       — Если ты к чертям заболеешь и будешь всех заражать…       — …давай ты просто сейчас заткнёшься, хорошо? — Его выдержка не настолько крепкая, как он ожидал. От одного её голоса, привычной интонации правильной девочки в голове воскресают прикосновения обжигающих рук. А тут будет сложно удержаться и не прижать Огневу к стене, отводя её руки куда-то за голову и царапая запястья о камень.       — Ляхтич. — Хм, ещё не надоедает образ примерной умницы? Странно. — Встань.       — Иначе… что? — Одним изгибом брови Ляхтич в состоянии подчеркнуть своё превосходство. Он контролирует данную ситуацию от и до, или, по крайней мере, так думает. Думает ровно до того момента, пока Огнева не встаёт со стула, оправляя на себе это чёртово платье.       Ляхтич молится всем богам, чтобы каждый шаг отдавался в её ногах болью, словно от раскалённых ножей. Но этого не происходит, и вот он смотрит на неё снизу вверх, непроизвольно поправляя манжеты. Быстрым взглядом отмечая побелевшие костяшки пальцев и невольно участившееся дыхание Ляхтич думает лишь об одном — боги, она сама не ведает, на что подписывается и творит всё, как обычно, случайно. Искренне верит, что всё будет как в сказке — добро побеждает зло и иная ересь. Как она не смогла понять даже после смерти «прекрасного принца» Драгоция, что сказки заканчиваются печально. Драконы возвращаются в замки и встречаются с предавшими их принцессами.       — А дальше? — Маркус всем своим видом — ходячее презрение и недоумение английской королевы, увидевшей что-то неприличное. А про себя выражается настолько грязно, что вышеупомянутая королева покраснела бы. Потому что чёртова Огнева провоцирует его одним своим присутствием, пусть и сама этого не осознаёт. По мозгам бьёт понимание — ещё немного, один крошечный жест, и она будет стонать под ним. Его терпение и так на исходе, балансирует на грани безумия.       — Дальше, — боги, Огнева, хватит шептать так. — Дальше ты поднимаешься с пола, Ляхтич. И садишься на вон тот стул.       Он поднимается медленно, слишком медленно, и она успевает изобразить подобие победоносной ухмылки. Но в следующую секунду давится своим же смешком, ощущая на своих плечах неимоверно холодные ладони.       — Напомни, что я должен сделать, Огнева?       — Сесть на стул. — В глазах лишь упрямство и принципы. Принципы, принципы — кажется, она целиком состоит лишь из них и омерзительных веснушек. Порядочная девочка. А порядочные девочки не прыгают в постель ко своим врагам.       — …да? — В отличие от рук, дыхание у него обжигающее.       — Боги, какой же бред ты говоришь таким голосом. Мне даже жалко становится, что пропадает такой талант.       Его рука поднимается в район горла и Василису колотит от холода на пульсирующей вене и напряжения, отчётливо висевшего в воздухе и дурманящего разум. Слишком интересно, что будет дальше. Любопытство сгубило Огневу.       — И знаешь, к чертям этот стул, к чертям эту комнату, к чертям этот грёбаный мир, вращающийся вокруг нас в данный момент, — одним голосом Ляхтич толкает её в ад, заставляя погружаться то в ледяную стужу, то в котлы грешников, — сейчас я хочу лишь одного… тебя, Огнева.       И хоть остатками разума она и понимает, что это будет не как раньше с Фэшем, не мило-нежно-ласково, о нет, эти понятия с Ляхтичем не совместимы, в целом сознание отключается.       Становится откровенно плевать на стул, с которого всё началось, комнату и мир, который сейчас остановится, потому что эта ситуация нереальна. Невозможна. Абсолютно фантастическая.       Огнева отвечает на его поцелуй — извращённо-медленный, но яростный — а после начинает дрожащими пальцами расстёгивать его рубашку.

***

      Ляхтич часто вспоминает тот памятный день и всегда при этом криво усмехается. Каким-то своим чутьём Огнева отличает эту его усмешку от остальных и краснеет, отчего Ляхтич усмехается ещё больше. В глубине души она до сих пор пытается изображать примерную девочку, и его это веселит. Наивная Огнева.       — Моя наивная Огнева, — еле слышно произносит он, косясь на всё также мирно спящую девушку. Словно почувствовав его взгляд, она медленно потягивается, а после лениво приоткрывает один глаз. Волосы на голове после сна, а до этого очень активного времяпрепровождения, превратились в сплошное гнездо, и это выглядит весьма нелепо. Маркус хмыкает.       — Что опять не так? — сонно бормочет Огнева, с трудом приоткрыв и второй глаз.       — В каком смысле? — он старается изобразить на лице саму невинность и простоту, но, судя по подозрительному взгляду, не получается от слова совсем. Она поднимается и смотрит на себя в зеркало. Ощутимо содрогнувшись от увиденного ужаса, Василиса бормочет под нос: «Вот и Васенька проснулась, с боку на бок повернулась».       — Это что за стихотворный образец? — кажется, за сегодняшнее утро Ляхтич отлично поупражняется в сарказме. Уж простите, что разные нежности говорить он так и не научился. Хотя за нежность можно было считать и то, что сейчас он без презрения смотрит на встрёпанную Огневу, лишь беззлобно хмыкая на её попытки с помощью эфера уложить волосы.       — Да там… на Остале детский стишок такой есть, — она немного приподнимается на цыпочки, чтобы ощутить вкус его горьких, похожих по вкусу на смесь кофе и корицы, губ. И этот поцелуй бодрит лучше, чем все будильники мира вместе взятые.       Про себя отметив, что он непростительно долго задержался у неё, Маркус ещё раз легко прикасается к её белой шее своими губами, с трудом удерживаясь от порыва оставить на ней отпечаток своих зубов, и уходит, уже по дороге застёгивая пуговице на манжете.       Если бы ему кто-то сказал, что он будет просыпаться вместе с Огневой и слушать остальские стишки в её исполнении — расхохотался бы в голос, до истеричных припадков. А сейчас это уже воплотилось в реальность. И, чёрт возьми, ему нравится такая реальность. Реальность без демонов, ежедневной бессонницы и постоянной, захлёстывающей и переливающейся через край, ненависти.       Про себя Ляхтич впервые в жизни поблагодарил одного человека. Он обратился к Фэшу Драгоцию с благодарностью за то, что он умер, и запустил всю эту цепочку событий, в которой Огнева сыграла главную роль. Маркус благодарил Драгоция, и ему очень хотелось, чтобы он услышал. Чтобы он услышал и позавидовал самой искренней завистью. Чтобы в его личном аду окончательно разрушилось всё самое светлое.