Лучше бы я тогда умер

      У Огневой случаются панические атаки и это страшно. Ляхтич словно наяву видит, как она захлёбывается в собственной грязи, как её выворачивают наружу свои же чувства. Если бы он умел сочувствовать — постарался бы забрать хоть малейшую часть боли себе. Но он просто держит её в своих объятиях и готов сидеть с ней целую вечность, пока хрупкое тело не перестанет содрогаться. Пока окончательно не затихнут бессвязные всхлипы и слова, от которых даже у него по телу дрожь.       — Я… лучше я. Фэш, пожалуйста… пожалуйста… — она всегда повторяет одно и тоже. Она до сих пор не может простить себе, что осталась жить. Она до сих пор не может простить, что счастлива с другим.       И в такие минуты она показывает свои слабости полностью, раскрываясь любому случайному человеку, которому не повезло оказаться рядом. Одна из первых её атак пришлась, когда они с Ляхтичем шли на занятия.

***

      Тогда Огнева остановилась резко, словно налетела на невидимую преграду. Ляхтич, шедший сзади, споткнулся и грязно выругался, едва не встретившись лицом с полом.       — Чёрт, — прошипел он, презрительным взглядом окидывая замершую Огневу, — ты можешь контролировать свои движения, м?       Она непривычно молчала, даже не меняя выражения лица. Словно окаменела, превратилась в скульптуру из хрупкого мрамора. Ляхтич про себя чертыхнулся — боги, только расталкивать её и приводить в чувства ему не хватало.       — Огнева, — он сделал пару шагов ближе, надеясь, что хоть на это действие она обратит своё внимание. И действительно, она отреагировала. Вот только совершенно не так, как он ожидал. В одно мгновение она оказалась рядом, трясясь настолько сильно, что Ляхтич почти ощущал вибрацию воздуха вокруг её тела. Это было страшно. Возможно, только страх в её ещё больше расширившихся глазах парализовывал, и только поэтому он разрешил Огневой схватит его за руки и держать. Уткнувшись побелевшим лицом ему куда-то в район груди, она, как заведённая, повторила одни и те же фразы.       Монотонность фраз Ляхтича пугала. Такое состояние у людей он видел лишь однажды: когда его отец ушёл в другую параллель, мать вела себя также. И он также молча держал её за руки, следя, чтобы вокруг не было острых предметов. Но Огнева, вроде бы, не пыталась себе навредить — уже хорошо.       Но её хотелось заткнуть. Любыми средствами, лишь бы не слышать её скулежа и просьб о смерти. Ведь да, Огнева, тебе действительно стоило умереть вместо него — намного меньше было бы проблем. Как минимум потому, что Драгоцию уже давно достался бы очередной презрительный взгляд, смешок, ухмылка и издевательски-насмешливое: «Как же ты без любимой фейры?». А Огневу Маркус удерживал долго, безумно долго, пока не услышал, как выровнялось её дыхание. До тех пор, пока она сама не сбросила его руки с плеч, быстрым движением отстранилась назад. В глазах — недоумение, ведь этого не могло случиться, ведь он должен был оттолкнуть её ещё в самом начале. Эта ситуация аналогична произошедшей недавно, когда они вместе открывали очередную комнату. Тогда Огнева тоже хваталась за Ляхтича, словно за грёбанный спасательный круг.       — Ничего не было. — Это фарс, нелепый и детский. Ляхтич в очередной раз криво усмехнулся, искренне поражаясь такой наивности.       — Ты повторяешься.       — А тебе до этого какое дело, — и последнее слово с привычным презрением, — Ляхтич. Какое отношение к тебе…       Она вывернула его слова так, словно сама абсолютно не имеет отношения к происходящему. Вот только жаль, что в словесных играх Огнева проигрывает ему слишком много очков. Лингвистические игры с ним — особый вид мазохизма.       — Может, это моё дело, — больше насмешки богу насмешки. — Потому что ты уткнулась своей не слишком умной головой именно в меня? Аж передёрнуло от омерзения.       Какое омерзение, Ляхтич, когда в твоей голове даже мысли оттолкнуть её не было. Ты упускаешь из своих рук второй (или уже третий?) шанс опустить Огневу ниже ноля, растоптать оставшееся подобие её личности. Да ты сам опускаешься на дно, уходишь от своего юношеского идеала свободного человека всё дальше и дальше, дальше и дальше. Ведь Ляхтич боялся открыто признать несколько факторов в его никчёмной жизни. Первый — он испытывал грёбанное чувство вины из-за смерти Драгоция. Второй — Огнева поразила его разум, словно неведомый науке вирус. И последнее пугало намного, гораздо сильней.       — …знаешь, шёл бы ты к чертям, — медленно произнесла Огнева, стараясь как можно быстрее покинуть это место, заражённое сарказмом, словно разновидностью радиации.       — Смелость просто зашкаливает, — ядовито выдохнул Маркус, плавным движением оказываясь на её пути.       — Пропусти, — она с вызовом глянула исподлобья, одним лишь взглядом надеясь сдвинуть его, убрать отсюда, а лучше вообще убить. — Ты так и собираешься изображать каменную статую имени собственного идиотизма?       — Какое оскорбление, — яда в голосе зашкаливающе много, — весь ваш… Орден Дружбы отличается особым умением ставить людей на место. Точнее, отсутствием этого умения.       Ты же это всё не ради издёвок о её друзьях затеял, признай, Ляхтич. Козырь будет выкинут в конце.       — Ты настолько слаба, что тебя даже жалко добивать. Фаталити. Она ненадолго задержала дыхание, чтобы не убить его сейчас, прямо в этом некрасиво-обыденном коридоре, одном из многочисленных переходов между залами. Потому что ей ниже падать уже некуда, и лишь крови Ляхтича на руках не хватает для завершения образа.       — Ляхтич, — на языке вертелись лишь ругательства, — Гори. В. Аду.       — Советую последить за языком, — он откровенно нарушил её личное пространство, вторгаясь и останавливаясь запредельно близко. Такой приём всегда был его личным коньком, но только не сейчас. Всё повернулось на сто восемьдесят градусов.       И немного сбившееся дыхание Огневой заставило его прикрыть глаза, чтобы просто не наблюдать за её поднимающимися ключицами. Мысленно он проклял себя всеми словами, потому что боги, он не рассчитал последствий своего поступка, он, Маркус-идеальный-во-всём упустил один чрезвычайно важный фактор. Эта чёртова девчонка его провоцирует, даже не осознавая этого.       — Не строй из себя старшего, — презрительно кинула она, вновь попытавшись уйти отсюда хоть к чёртовой матери — даже её Огнева была рада видеть больше, чем Ляхтича.       — Я и есть старший, — на его лице появилась кривая усмешка, — и как старший, советую забыть тебе никчёмного Драгоция. Его не вернуть, а ты жива. К сожалению.       Она замерла, и Ляхтич физически ощутил скрежет извилин в её пустой черепной коробке. Даже в детстве она была умней. Похоже, что влюблённость стёрла её мозги, словно ластик.       Смотрела своими распахнутыми глазами, словно героиня детской сказки, хлопала неимоверно длинными ресницами — идеально сыгранная роль простушки, отыграно по нотам. Вот только он ощущал, как от её слёз в районе груди немного намокла рубашка, а её всхлипы было легко воскресить в памяти. Его мать издавала такие же звуки, когда отец ушёл в другую параллель. Мечта Ляхтича выкинуть всё это дерьмо из памяти не сбылась.       — Ты… идиот, — Огнева выдохнула это медленно, чеканя каждую букву, а после ушла, даже не оборачиваясь. Ляхтичу ничего не оставалось, как последовать за ней, про себя в очередной раз отмечая, насколько его жизнь становится похожа на грёбанный фарс.

***

      Во время второй панической атаки Ляхтич искренне пожалел, что бутылка отличного остальского вина осталась у Резниковой, ведь видеть, как отчаянно-безрассудная, лишенная даже подобия трусости Огнева, было превыше его сил. А их и так было отчаянно мало.       Он крепко сжал её в объятиях, повторяя всё будет хорошо настолько убедительно, что сам в это поверил на мгновение. Её всхлипы затихли довольно быстро, но равномерный ритм дыхания восстанавливался долго. В непомерно расширенных зрачках он видел концентрат ужаса, и ему опять стало страшно до дрожи. Про себя Ляхтич пожелал грёбанному Драгоцию, что доставляет проблемы даже после смерти, корчиться в смертных муках. А ещё он искренне хотел стать причиной мук смазливого «Фэ-эшика», потому что чёрт даже с его мерзкими привычками, чёрт с постоянным и откровенно нездоровым соперничеством, но впутывать Огневу во всё, что происходило между ними, не стоило.       От понимания, что он тут о ком-то, а конкретно об Огневой заботиться, на лице появилась кривоватая усмешка. А она уже тихо сопела, утыкаясь лбом в его многострадальную грудь. Приступ пережит — и Ляхтич честно занёс это в мысленный список личных достижений.