Лучше бы я тогда умер

      Тогда Ляхтич ещё не знал, насколько сильно на Огневу действует алкоголь, поэтому по возвращению в залу найти её в объятиях Лазарева было неприятно. Нет, не так — до омерзения неприятно. Даже в повседневном состоянии назвать Ляхтича мирным человеком было нереально, а на данный момент он был, во-первых, в обществе раздражающих людей, во-вторых, вынужденно скрывал выгодную информацию, ну и в-третьих — немного пьян. Все эти обстоятельства неудачно для окружающего мира сложились в один миг. И Ляхтич сорвался, к чертям забыв про все свои обещания.       Он подошёл, быстрым движением сбросив с неё медвежьи лапы Лазарева, и обнял за талию. Похоже, друзья Огневой никогда не трезвели настолько быстро. Ляхтич сразу почувствовал себя богом, который забрал у людей все беды.       — Какого чёрта? — Захарра до безумия лаконична. Маркус ехидно хмыкнул, с удовлетворением замечая, как Огнева не слишком спешит вырваться из его хватки. Она знала, что этот момент когда-нибудь произойдёт, и ей хотелось оттянуть разговор на какой-то неопределённый срок.       — А что вас не устраивает? — Он привычно изогнул бровь. Хотелось хрипло рассмеяться, сойти со сцены этого дешёвого драматического театра.       Захарра отчётливо поперхнулась. Ляхтич усмехнулся уголком рта, чем, похоже, взбесил и так взбешённого Лазарева. Дианы рядом, к сожалению, не оказалось. Все непроизвольно обнажили запястья с часовыми стрелами. Получившаяся сцена отдалённо напомнила Огневой типичный боевик, где все герои с мрачными лицами и оружием наперевес собираются ввязаться в перестрелку.       — Убери свои конечности, — Ник медленно начал подниматься, и Ляхтич с мазохистским удовольствием отметил, что довёл его до грани. До чёткой грани моральных принципов и устоев — у таких, как Лазарев, эта граница всегда подвигается с дикой болью и вспоротыми ранами. До полного хаоса в мыслях Лазарева оставались считанные слова.       — Нет, Лазарев, — на грани шёпота выдыхает Маркус, заставляя всех напрягать слух, — ты не понимаешь. Не хочешь понимать. Огнева абсолютно не против моих конечностей на своей талии. Ты начинаешь догадываться, что это значит? Л      яхтич мысленно потирает руки. Горькое чувство обиды — и ревности? — отпущено и за эти ощущения отомщено сполна. Весь мир вокруг словно остановился, и сейчас он видит лишь лицо Лазарева, который медленно краснеет, и Огневу, которая вновь хватается за его пальцы. Чёртово дежавю.       — Мне продолжать?.. или дальше тебе получиться прийти к выводам…       — Заткнись, — Ляхтич словно наяву видит, как все слова об их с Огневой отношениях вылетают изо рта вместе с крошевом зубов и каплями крови. Лазарев хрипло дышит и бесит, бесит, беситбеситбесит. Своими попытками в правильность, как всё это чёртово сборище. Идеалисты с радугой в голове и мыслями, что всё будет здорово. Ляхтич рушит им эту картину мира и издевательски хохочет.       — Прекратите оба, — Огнева наконец-то подаёт голос, не понимая, что делает сейчас только хуже и служит катализатором их с Орденом ненависти.       Маркус медленно поднимает стрелу на уровень глаз Лазарева и язвительно цедит:       — Гореть бы тебе в аду с твоими принципами.       Лазарев пытается произнести эфер и не успевает — боевое часодейство никогда не было его стезей. Их останавливает дикий, неконтролируемый крик Фрезер, которая, как обычно, появилась в самый опасный момент. Она оказывается рядом и орёт так, как никто никогда в жизни не орал на Ляхтича. Даже эмоциональной Огневой далеко до этих воплей.       — Вы — чёртовы идиоты, у которых мозгов нет и не будет! Убрали все стрелы, и клянусь, если хоть кто-то из вас двоих до конца этой встречи попытается снова зачасовать другого — я сама того зачасую, с особой жестокостью! — и в конце, словно извиняясь за свой приступ, — в конце-концов, на одной стороне играем.       К сожалению, на одной стороне, отметил Ляхтич, но вслух не произнёс. Он отчаянно отказывался принять, что весь этот срыв вечно спокойной Фрезер — реальность. Даже в моменты отчаянной их подростковой ненависти, когда шансы покалечить друг друга были намного выше, даже тогда она так не кричала. Если бы Маркус был немного сентиментальней, он бы подумал, что стал Диане немного дорог. Но он был циничным реалистом, поэтому версию отмёл сразу — явный бред же.       Ляхтич давится горьковатой насмешкой, чей вкус накрепко въелся в его нутро. Огнева тихо шепчет ему на ухо напоминания, что он чёртов идиот, который не в состоянии выполнять свои клятвы. Шепчет это беззлобно, скорее, из-за привычки, поэтому слова в голове Маркуса не откладываются. Из всего вечера он позже запомнит лишь вкус вина, закладывающий уши крик Фрезер и ощущение пальцев Огневой у себя в ладонях. Снова.       Они с Лазаревым расходятся в разные стороны, каждого успокаивает собственная девушка, если Огневу можно считать ей. С каждым взглядом на Фрезер Ляхтич понимает её всё меньше, а она дружелюбно усмехается всё чаще.       Слышен шелест одёргиваемых рукавов — часовые стрелы вновь скрываются под манжетами. Ляхтич дышит под счёт «раз-десять» и молится всем богам, что приём подходит к концу. Что вот сейчас они все встанут, помашут ручкой, возможно часть из них приобнимет Огневу — он даже постарается не смотреть в этот момент убийственным взглядом. Что вот прямо в данный момент они все исчезнут, и мир снова замедлит своё вращение только для них с Огневой.       Ляхтич видит взгляды, которые кидают на них друзья рыжей: презрительно-недоумённый Лазарева; Фрезер, со скрытой насмешкой внутри; вообще не понимающий ситуацию Броннера. И Ляхтич закатывает глаза в ответ на взгляд родственницы Драгоция, которая, по-видимому, планирует его уничтожить с особой жестокостью.       Наверное, у них всех — кроме Фрезер, конечно же — разрыв шаблона, ведь как так, ведь как их идол Нового Времени, их сплошной ходячий принцип умудряется нежиться в объятиях вроде бы их врага. Маркус выпускает Огневу из своих рук лишь для прощаний со всеми. Фрезер ему еле заметно кивает, и он кивает в ответ. Кажется, с ней у Ляхтича полное взаимопонимание.       Сразу вспоминается, как они с Ярисом обсуждали эту фею — ещё до того, как Чаклош её зачасовал — и приходили к выводу, что она самая адекватная из компании Огневой. Даже странно, что она играла на другой стороне.       Ещё с Ляхтичем прощается второй ремесленник, всё это время молчавший и, кажется, единственный человек, который во время их «конфликта» с Лазаревым не обнажил запястье.       Определённо Маркусу он напоминал Яриса своей флегматичностью и постоянной, скрытой напряжённостью, какая бывает только у людей, привыкших решать конфликты за других. Но странности других волновали в самую последнюю очередь, ведь мозг Ляхтича застывал и плавился заживо, едва он ощущал прикосновения вечно горячей Огневой. Огневой, которая сейчас была грустной. Это раздражало, ведь повод для её грусти был чертовски ничтожен, и Маркус хотел сказать что-то в духе: «к чертям твоих друзей, если они не готовы тебя поддерживать в любом дерьме». Хотя он не знал, каково это — иметь таких друзей.       — Они это примут, — он бормочет бессвязно, и крепко сжимает её в объятиях, зная, что ничем не может помочь сейчас.       — Захарра — нет. — Огнева выдыхает ему это в губы, и дрожит, словно у неё начинается очередная паническая атака, которые он ненавидит. — Ей это кажется предательством, что я сейчас с тобой, а не с… ним.       — Ей кажется предательством, что ты не ощущаешь себя пустой тенью? — Ляхтич знает, о чём говорит.       И когда его мать безмолвной скульптурой застывала в одном положении, и когда она же заходилась в беззвучных рыданиях, он понимал — лучше быть в глазах других предателем и пляшущим на чужих гробах, чем жить тенью самого себя. Постоянно ощущая свою жалкость и бессилие, захлёстывающее с головой.       — Считает тебя одним из виновников его смерти.       — Не в новинку, — у него находятся силы, чтобы привычно растянуть губы в ехидной усмешке.       Был Ярис, которого он подставил нагло и жёстко, ради собственного выживания выставив его на передовую. Это никогда не казалось странным или чем-то ужасным. Все вынуждены подставлять друг друга, но кто-то делает это изящнее, а кто-то нет. Как повезёт.       — Как ты живёшь так, Ляхтич, — продолжает она рассказывать о тех вещах, о которых говорят лишь в бреду или по пьяни, о которых обязательно жалеют потом, — чётко зная, что ты далёк от принятого идеала. Что каждый встречный кривиться при общении. Что каждый второй готов похоронить тебя заживо.       Ляхтич слышит все слова через гул в ушах. Все строки из стихотворений смешиваются в единый ком. Он никогда не ощущал себя хотя бы подобием честного человека и никогда не хотел им быть. Похоже, Огнева начала осознавать это лишь сейчас. И она сама уже начинает сомневаться, искать смыслы в создании этого самого идеала.       Она никогда не отличалась особым умом, и ценят её не поэтому.       — Так и живу, — голос немного ниже, — зная, что после смерти у меня никаких шансов попасть в мир, созданный для праведников и их жалких подобий.       — Знаешь, — она смотрит своими наивными глазами, и он вновь видит в них лишь горькую грусть. — Фэш был из тех, кто верил в справедливость. А теперь его нет. Если бы справедливость существовала — она бы защищала своих сторонников?       — Наверное.       Маркус надеется, что назавтра она забудет этот бессмысленный диалог, до однообразия похожий на те, что они вели с Ярисом. На секунду Ляхтич представляет, что те двое встречаются где-то там, где находятся все ушедшие, и ведут бесконечные диалоги на те же темы. Боги, какой же это будет пафос. Маркус про себя заходиться в хохоте, надеясь, что он не вырвется наружу.       Алкоголь начинает выветриваться и Ляхтич трезвеет — мерзко и до безумия медленно. Словно каждая его клетка должна почувствовать замедление и во рту навеки должна поселиться сухость и слабый привкус вина.       Маркус осторожно ведёт Огневу в её комнату. Бросает мимолётный взгляд на нуль-зеркало — у него галлюцинации с похмелья, или же там действительно виднеется усмешка Фрезер?.. К чертям.