Лучше бы я тогда умер

      Иногда она просит рассказывать — что угодно, лишь бы сосредоточиться на его резком голосе, а не на внутренних страхах, вопящих одну фразу, что уже вырезана в мозгу. Ляхтич рассказывает ей сказки, легенды, рассказы о своём детстве, пропитанном сплошным презрением. Он готов рассказывать бесконечно, лишь бы снова не слышать рваное дыхание. Это извращённое подобие на заботу, пусть Ляхтич никогда не признается в этом.       С детством у Маркуса связано лишь два ярких, врезавшихся в память острыми клинками, воспоминания. В обоих фигурирует отец.       Вечно холодные, словно он начал остывать ещё при жизни, пальцы. Глаза — словно провалы в лице, и даже границ зрачка не видно. Маркус ощущает эти пальцы у себя на подбородке, когда хнычет, переживая свою первую упущенную возможность. Фалькор смотрит на сына, словно тот внезапно оказался чужим трупом. Дохлой лошадью.       — Хватит истерить, — лицо опаливает холодом.       Маркус замирает, отчётливо догадываясь, что произойдёт дальше. Он боится до дрожи собственного отца и преклоняется перед ним же. С рассудком определённо что-то не так. Фалькор хмыкает, обнажая идеально белые зубы — ни одного кривого, лишь грёбанный идеал. Эта черта — вечное сходство с идеалом — к несчастью, семейная.       Боги, ведь Маркус вполне мог бы родиться в семье со здоровыми отношениями, где к нему относились бы с пониманием, заботой и прочими тёплыми чувствами. Вот только менять грядущие перспективы, о которых ему рассказывали с младенчества, на сомнительное семейное счастье как-то не хотелось.       Так Ляхтич научился скрывать свои эмоции — полезный навык, как он признал уже спустя много лет. Только одно раздражало постоянно, ежесекундно — раболепие, что окутывало их семью постоянно. Достойных соперников, которых можно было бы уничтожить с размахом, пафосом, с каждым годом становилось всё меньше.       Семейство Ляхтичей расширило своё влияние до немыслимых масштабов. Фалькор в Ордене Непростых играл роль серого кардинала или ему только так казалось. Счастливый сын и мать-красавица. Сплошной идеал из красочных детских книг.       А потом отец ушёл в другую параллель, и всё как-то покатилось. Мать стала наглядным пособием для учебника психиатрии, смотря навсегда опустевшим взглядом в пространство. И влияние Ляхтичей оказалось как-то не очень сильным. Маркус оказался за бортом вместе со всеми своими амбициями и пафосом.       Если бы не Елена — сдох бы как последняя собака под забором, захлёбываясь желчью и надменностью, лишь из гордости отказываясь от помощи, которой не было. Ничего у Ляхтича не было, кроме зашкаливающего самомнения, пронесённого сквозь годы и обстоятельства.       Отца своего Маркус искренне ненавидел и верил, что в своей параллели он горит живьём. Чёртов манипулятор, который вырастил в сыне самоуверенного гордеца, уверенного в величии отца и рода. Чёртов манипулятор, с которым Ляхтич был схож до безумия.       — Ты не виноват в его уходе, — Огнева сегодня нежная, словно её любимый василёк, — ушёл он не из-за тебя.       Боги, она не понимает, что Фалькор ушёл, чтобы его сын поднимался из грязи, в которую отец уронит его своим уходом. Да Ляхтич-старший читал все мысли насквозь и словно будущее предугадывал. Чёртов интриган со всеми его хитрыми ходами и заразивший сына этой любовью к интригам. Просто гори он в пекле.       — Наверное, — он выдыхает это слово в её растрёпанную макушку.       Нежность захлёстывает, и про себя он содрогается, не в силах поверить в происходящее. Даже странно — в любой происходящий ужас ему поверить легче, и в такой среде ему комфортнее, чем в атмосфере полнейшей и безграничной романтики. Деформированный разум истошно вопит, что это ненормально, неправильно, чёрт возьми, опасно. Плевать. Мир давно улетел от привычных рамок.       — Я ненавидел Драгоция, — он произносит это вслух резко, на выдохе и абсолютно не удивляется, когда Огнева дёргается в его руках. — Своей смазливостью он делал всё, чего я добивался годами. Чёрт возьми, несколько лет подниматься с полнейшего дна, изломав себя вдоль и поперёк и создав облик полнейшего хладнокровного ублюдка, чтобы потом пришёл… он. И своими улыбочками, вздохами и трогательными рассказами о нелёгкой судьбе достичь того же.       Ляхтич непроизвольно сжимает руки, чётко зная, что костяшки отчётливо побелеют. Боги, если сейчас он скажет всё про этого красавчика, которого малышка Огнева идеализировала несколько лет, то они либо снова вернуться в статус врагов, либо шагнут в бездну. Наивно хочется верить в существование третьего варианта.       — Мы были на равных. По знаниям, умению работать со стрелой — во всём. Только стратегии были разными. И его оказалась успешнее, — «но только он — мёртв, а ты живой», — взаимные насмешки, ирония, попытки вывести на истинные эмоции, ведь я знал, что Драгоций — такой же шагающий по головам, но скрывающий это.       Ляхтич качает головой, осуждая свои действия в прошлом, и тяжело вздыхает.       — Слишком грубо. Нужно было действовать тоньше. Потом он обзавёлся друзьями. Фея, ремесленник и остальные. Наверное, в противовес Маришке и Норту.       Он дышит через раз, стараясь не задумываться, что произносит такие вещи вслух. Опомнись, ты сейчас рассказываешь своё истинное отношение к её погибшей любви, идеалу, опомнись, идиот!       — А затём всё это. Ярис зачасован с моей помощью. Маришка сейчас живёт под градом презрения, в этом даже не сомневаюсь. А Драгоций мёртв. Кажется, я всё-таки оказался лучше и удачливее его.       Привычно растягивает губы в кривой усмешке. Ведь действительно, удача была на его стороне, вот только можно ли это считать удачей? Всё происходящее сейчас определённо нельзя назвать счастьем. Он расцепляет руки, что намертво сцеплены за спиной Огневой. Но та, вопреки здравому смыслу, не отступает. Не кричит ему в лицо, что он чёртов надменный идиот, и что гореть ему за такие слова в аду. Ляхтич приятно поражён.       Огнева отходит плавно, лишь затем, чтобы поднять голову и смотреть в глаза. У неё во взгляде нет ни капли презрения.       — Знаешь, Фэш всегда был самоуверенным, — произносит она внезапно, — даже самонадеянным. Но у него были друзья. Весь Орден Дружбы собрался вокруг него. Тогда это было… здорово. Вокруг настоящий хаос, а несколько детей объединяются, чтобы «всегда защищать друг друга».       Кажется, сейчас она снова зайдётся в судорогах и её губы некрасиво искривятся в печальной гримасе. Но нет. Огнева стоит с абсолютно прямой спиной и держится, держится на остатках своей чёртовой преданности детским идеалам.       — Хоть какая-то поддержка. Тогда это было важно. Потом стало привычкой, такой, милой и трогательной. Мол, Фэш и Василиса — милая пара, лучшие друзья и прочее. Всем нравилось, — она совершенно по-Маркусовски хмыкает, — а потом он понадеялся на себя. И умер. Какие мы, к чертям, друзья, если не сделали ничего ради его спасения?! Если не выдыхались, из последних сил пытаясь спасти его. Нет. Мы тряслись за себя и за Эфлару, которая вполне могла уцелеть и без нас.       Только теперь по щеке её катится крупная, слово нарисованная, слеза. Но лицо всё также спокойно.       — Ты хотя бы не скрывал свой характер. Сделал из этого… свою особенность. Циничный, надменный, идущий по головам — девушкам такие нравятся.       — Не нравятся, — Ляхтич наконец находит силы, чтобы закончить этот не в меру затянувшийся фарс.       Он снова опускает руки на плечи Огневой, замыкая её в своеобразное кольцо, выстраивая вокруг неё защиту из себя. Из своего тела, изнутри практически изуродованного и разодранного в клочья.       А затем он целует её — привычно яростно, словно надеясь с головой утонуть в её губах. И каждый раз он захлёбывается в эмоциях как впервые целующийся подросток. Хоть что-то в мире должно быть постоянным, и пусть это будет привкус апельсина — или каких цитрусовых, ему глубоко безразлично — на её потрескавшихся губах.       Ляхтич привычно спускается носом к её ключицам и поначалу невесомо дотрагивается губами до её нежной кожи. Затем на выпирающих ключицах, которые до сих пор терзают его воображение, расцветают алые пятна засосов. И это скорее проклятая метка, клеймо закостенелого собственника, чем страсть. Ведь для них любовь — это синоним войны и развивающегося бреда, а секс — словно попытка друг друга сожрать живьём.

***

      В нормальном психическом состоянии Огнева часто смеётся, мол, посмотри, какое у нас было детство, и посмотри, в кого мы выросли. А ведь ни черта не смешно, ведь из покалеченных детей, втянутых в спасение взрослого мирка, выросла извращённая юность. И Ляхтичу всегда хватало сил смеяться над этим — да, я моральный урод, и что дальше? А Огнева говорила то всерьёз, то перенимала сатиру от Ляхтича.       Иногда смех её становится хриплым и низким, от такого по спине всегда проходит липкий холодок. Она всегда не сдерживает усмешки, лишь услышав истории о Драгоциях. Он всегда язвительно хмыкает, едва она начинает рассказывать про Орден Дружбы.       Идеальная пара, чёрт и ангел бы их побрал.