Раб

Фрэнк бросил меня на кровать, и я плюхнулся на мягкую постель, которая была намного лучше и мягче моей. Я все еще был в идиотском костюме горничной, который заставлял меня жутко смущаться и испытывать дискомфорт. Пока я возился с костюмом, Фрэнк навис надо мной, внимательно разглядывая и тяжело дыша. Он опустил ко мне голову, снова скользя кончиком носа по моей щеке, заставляя все тело сжаться. Внизу зарождалось некое жжение, которое отвлекало. Я не понимал, что происходит с моим телом, оно словно играло против меня. До меня и не сразу дошло, как Фрэнк хотел наказать меня, но, когда я все-таки понял, начал брыкать похлеще рыбы, выброшенной в лотку. Я не хотел быть изнасилованным Айеро! Я даже забыл, что он мой помещик, и я не имею права сопротивляться. Всего-лишь раб, но Фрэнк сам позволил мне забыться. Он дал мне слишком много свободы, а излишек свободы делает человека наглым. Пока я размышлял об этом, брыкаясь и мыча, на мой лоб упала капля крови. Я выпучил глаза, смотря на Айеро. Тот прижимал ладонь к носу, шипя. Осторожно приподнявшись на локтях, я увидел, как сочится красная ленточка из носа Фрэнка, и как он тщательно прижимает ладонь к ушибленному месту. Я сломал ему нос... Боже.. как же я?... сколько во мне, черт возьми, силы и откуда она взялась? Фрэнк резко ударил меня по щеке, выводя из раздумий. Боль сразу же разлилась по всему лицу, заставляя машинально приложить ладонь к щеке. На глазах показались слезы, но я быстро смахнул их, все еще пытаясь переварить случившееся, но Айеро не дал мне это сделать. Он схватил меня за шиворот и потащил куда-то. Я не мог нормально думать о чем-то, единственное что крутилось в моей голове — Фрэнк ударил меня. Фрэнк, тот, кто некогда дарил мне заботу и успокаивал, когда у меня была истерика, ударил меня. Я снова все испортил. Если бы я не брыкался так и не вел себя, как семилетняя девочка, я бы не разбил нос Айеро. Хотя, черт, как я мог вести себя спокойной? Ранее надо мной даже так не надругались, а тут... Да, возможно, он мне и не противен, но разве я могу? Могу так сразу? Кажется, мозг снова заработал во всю силу, и я мог думать. Думать я любил это да, но ненавидел одиночество. А Фрэнк, некогда давший мне заботу, подарил мне одиночество на блюдечке. Он загнал меня в какое-то темное помещение 0х0 и запер дверь. Помещение было настолько маленьким, что я едва мог там поместиться. Глубоко вздохнув и схватившись пальцами за волосы, я хотел выдрать их. Выдирать все до остатка. Я не понимаю Фрэнка. Он странный. Просто побудьте на моем месте, вы сразу сбежите от него через несколько часов. Сначала обнимает, учит играть на гитаре, а потом хочет изнасиловать! Вот это поворот событий, вот это резкое изменение в настроения! Я поворочался, задевая то ли коробки, то ли что-то картонное, и полу-лег на полу. Мои глаза ничего не видели в этой непроглядной темноте, на минуту мне даже показалось, что я ослеп. Если подумать, то Фрэнк — глупец. Он же мог предположить, что от меня другой реакции ждать не стоит! Я же тряпка, трус. Он мог это понять тогда, когда я закатил истерику у него на кухне. Но он все равно пошел напролом и — ишь какой — решил меня изнасиловать. И вообще, зачем? Хотя, если взглянуть с другой стороны, тех, кто не симпатичен, не насилуют. Но я мало знаю о насильниках. Я вообще ноль в таких делах. Когда тебя только бьют, морят голодом, на такие природные чувства, как любовь времени особо нет. Я резко скрючился, обхватывая руками живот. Меня словно выворачивало. Вскоре последовал характерный звук и меня стошнило. В нос сразу ударил неприятный запах, я еще сильнее скрючился. Не первый раз мне приходиться подобное переживать. Я ничего не ел с утра, поэтому, предлагаю — ибо ничего не могут видеть — меня выблевало жидкостью. Некоторых из знакомых мне рабов тошнило обычной водой, смешанной с остатками пищи. Хотя какие они мне знакомы? Я даже имен их не знал. Просто общался иногда. Они рассказывали мне, как попали в рабство, а я лишь отвечал односложными словами: «оу», «ого», «мм». Вообще, я начинаю замечать, что довольно молчаливых, хотя постоянно разговариваю в своей голове, порой, о том, о чем не нужно. Вот сейчас я лежу в своей блевотине, кряхчу и стонаю на полу от ужасной боли в животе и при этом рассуждаю о чем попало. Я точно съехал с катушек. Пусть Фрэнк надругается надо мной, а потом зарежет и закопает в саду. Из моего тела будет выделять перегной, почва будет им насыщена и Айеро сможет посадить много красивых цветов и даже деревьев. И долго ждать не пришлось: я услышал приближающиеся шаги, а затем звук открывающейся двери, уже приготовился к запланированной судьбе. Свет сразу проник в комнату короткой струей, когда парень отворил дверь, и я зажмурился. Фрэнк едва заметно поморщил нос, видно, от запаха. Наверное, его тоже воротило от меня и от того, что я натворил на пол. Парень помог мне встать. Он молчал, но глаза его отражали сожаление. Костюм горничной был изгажен, и я надеюсь, я больше не надену его. -Выстираешь, - ответил темноволосый на мои мысли. - Джерард, - он поднял на меня виноватый взгляд, всматриваясь в мое, наверное, грязное от блевоты лицо, - извини, я не должен был. Не знаю, что на меня нашло, правда. Да ладно, все вы так говорите. Даже Мистер-Мешок-С-Салом говорил так, когда первый раз ударил меня плеткой, оставив на спине сочный рубец. -Странно, что ты приказываешь мне выстирать этот костюм, а затем тут же просишь прощения, - сиплым голос проговорил я, сминая в пальцах ткань костюма. На это Фрэнк лишь пожал плечами. -Я правда больше не буду с тобой так резок. Просто ты раб, кто же знал, что ты так хорошо дерешься? - Айеро усмехнулся, шмыгнув носом.- Джерард, думаешь, почему я выбрал именно тебя там, на рынке? -Потому что я...был единственным, кто был у того работорговца? - также сипло отвечал я, кашляя после каждого слова. Мое горло уже пересохло, и я не отказался бы от стакана воды. -Глупый Джи, - Фрэнк пропел тыльной стороной ладони по моей щеке, заставляя вздрогнуть, - ты понравился мне. Я не хочу видеть в тебе раба. Мне и самому тошно, - он усмехнулся, - оттого, что людьми торгуют как барахлом, понимаешь? Я не хочу видеть в тебе раба, я хочу видеть в тебе человека, Джи. Кажется, я весь задрожал. Я почувствовал, как мое сердце на секунду остановилось, прекращая циркуляцию крови. Я стоял и громко дышал, все еще чувствую на щеке, на том месте, куда ударил Айеро, его ладонь. -Ну правда, я хотел бы начать все сначала. Давай забудем об этом глупом случившемся. Давай? Я еле заметно кивнул. -Фрэнк Энтони Томас Айеро-младший, - Фрэнк засиял, протягивая мне руку. -Джерард Артур Уэй, - я пожал его руку, отвечая улыбкой. -Джи.. -Фрэнки. * * * -Кто был твои первым помещиком? - Фрэнк сказал, что мы можем начать все сначала, и мы начали. Мы начали сначала наши отношения. И теперь мы что-то вроде парочки, раб и его хозяин. Странно звучит, не так ли? -Некий Мистер Джеймс, - я удивлен, что еще помню его имя. Его противное, окаянное имя. Мы с Фрэнком сидели в его комнате на полу, на мягком ковре. Фрэнк сидел рядом со мной, совсем рядом, кажется, нарочно прижимался ко мне боком. Он сжимал в руках грифель гитары, не спуская с меня взгляда. Он снова такой красивый. Фрэнки. Мне нравится называть его так в мыслях и вслух. Иногда он задает такие вопросы, на которые я вынужден давать развернутый вопрос, поэтому мне не удается отмахиваться мелкими фразочками. Но даже когда мы сидели вдвоем в его комнате, с приглушенным светом одной только настольной лампы, я чувствовал страх. Страх не за себя или за то, что не нравлюсь Фрэнку(я знаю, что это не так), я чувствовал страх за то, что это, черт возьми, наказуемо. Наши отношения. Я раб, дерьмо, а он — царь и бог. Неправильно, что мы теперь, вроде как, парочка. Я боялся, что если Фрэнк слишком сильно увлечется нашими отношениями, то он все разрушит. Он погубит и меня, и себя. Пусть лучше разлюбит, разрушит мой песочный замок, который я строю у самого моря и который с легкостью может разрушить очередная волна. Я прощу это Фрэнки, но никогда не прощу ему, если он слишком сильно полюбит меня и умрет из-за нашей любви. Не позволю ему нарушить закон. Не прощу за это не его, не себя. -Он был злым? - разливался голос Айеро по всей комнате. -Да. Он не давал своим рабам воды и еды; держал нас в темном подвале, холодных и голодных. Я каждую ночь мечтал о смерти, но наступал новый день, а мое сердце все еще билось. -Что ты чувствовал, когда попал к нему в дом в самый первый раз? - это что, допрос, Мистер Айеро? -Страх. Наверное, единственное, что чувствуют рабы, когда попадают в этот котел. Я был мелким мальчишкой. Я озирался на всех бешеными, полными отчаяния и слепой злобы, глазами. Его подчиненные были для меня гиенами, он сам — старый, потрепанный жизнью лев, с погорелой гривой. Я ненавидел его так сильно, что один раз даже попытался задушить во сне. Мне, будучи мелким и проворным, удалось выбраться из этого подвала и пробраться в комнату Мистера Джеймса. Пока он спал, я схватил вторую подушку с его мягкой постели и... хотел задушить, но стража схватила меня за плечи, швырнула в сторону, как щенка. В ту ночь, клянусь, я увидел горящие от злобы глаза Джеймса. Они прямо-таки горели! Казалось, из его ноздрей выходил пар, зубы еще чуть-чуть и треснули бы — так сильно он их сжимал в оскале. Его шея заплыла несколькими слоями жира, и я еще удивился, как он не сдох тогда от этого жира. Я так боялся, я был таким слабым... Стража повела меня в темную комнату, которую я боялся больше всего. Туда отводили самых агрессивных рабов. Их привязывали цепями к стенам и избивали плеткой... В ту ночь я был впервые побит.. Моя спина горела от ударов, я давился слезами. Было страшно.. И тогда я задумался: почему? Что сделали мы, обычные дети, чьи родители свято верили и надеялись, что благодаря технике, мы выйдем в новую эру, нам откроется новая дверь. Я... потерял смысл бороться. Мои глаза остекленели, тело одеревенело, уже не чувствуя боли. Один лишь разум остался прежним, поэтому я так мало разговариваю. На самом деле я очень болтливый только в своей голове. Там мои мысли в безопасности. Я не беспокоюсь о том, что могу сказать что-то не так, обидеть кого-то резкими, необдуманными репликами. Так я рос — в страхе и ненависти. Мои желания задушить этого гаденыша утихли. Я потерял всякую веру во что-либо. Я думаю, я потерял веру в людей. Из-за этого Мистера Джеймса меня стали ненавидеть. Он всем про меня рассказал, всем своим собутыльникам — не для кого не секрет, что «честной народ» выпить любит. Каждый раз этот жирдяй намеренно приказывал мне явится на пир, чтобы его друзья, такие же жирдяи, как он, смотрели на меня, смеялись и тыкали пальцем: «смотрите! Смотрите! Не он ли хотел убить своего помещика? Глупый раб!». Надо мной издевались, но в глубине души, я был уверен, они боялись меня. Я был первый из всех тысячи, возможно, миллионов, рабов, кто додумался убить своего помещика. Подумать только, обычный мальчик. Запуганный, загнанный, похожий на звереныша, мальчик. Мальчик, отца которого разорвало вместе с роботами; мальчик, мать и брата которого прирезали за переулком одной несчастной ночью. Мальчик, который сидит сейчас перед тобой, -я заглянул в глаза Фрэнку, - и рассказывает все это. Мальчик не изменился. Он не стал сильнее, не стал умнее и расчетливее, не стал хитрее и выносливее. Мальчик остался мальчиком. Мальчиком без дома и семьи. Я заметил, как дрожит нижняя губа Фрэнка, как он часто моргает, как удерживается, чтобы не обнять меня, не прижать к себе,как будто объятьями можно исцелить весь мир. Я заметил это, поэтому проявил инициативу сам. Я крепко сжал Фрэнки в объятия, утыкаясь носом в его шею. Я слышал, как он шмыгнул носом и крепче обнял меня. Я мальчик, Фрэнки, который научился любить.