Ангел за партой

Существует ли объяснение неосознанному, чудовищно странному чувству, которое испытываешь к человеку не особо знакомому и не особо родному — нечто, что сродни золотой середине между дружбой и… любовью — хотя оно не похоже ни на то, ни на другое — скорее напоминает некую привязанность, от которой теряешь голову и перестаёшь слушать рассудок? Почему я не пошёл за Теной и Рэем, как того требовали все здравые, логически верные причины? Был ли мой выбор продиктован лишь страхом перед отцом, который непременно пришёл бы за мной в больницу по звонку медперсонала, или было что-то ещё? И почему, чёрт возьми, я испытываю такую радость, оттого что чувствую тёплую ладонь Изабелы на своём затылке, вижу край её грязного, вымазанного в земле и траве платья, слегка прикрытый кружевными манжетами, ощущаю приятную тяжесть её головы, лежащей на моём плече? Эти странные чувства, которым я не могу дать названия, потому что испытываю впервые… это нормально, или у меня начинаются проблемы? — Скоро приедем, — говорит Изабела, её голос доносится глухо, словно я нахожусь на дне бассейна и слышу невнятные звуки сквозь толщу воды. Ухо болит, Чарли приложил меня от души, и только сейчас, когда боль начинает давать о себе знать неутихающей ноющей резью в затылке и висках, я понимаю, что просто так моя неудержимая вакханалия с рук мне не сойдёт. Я всё ещё зол на неё. И на него. Зол на ту картину, которую увидел. Руки Чарли с фамильным перстнем на указательном пальце, небрежно обвитые вокруг талии Изабелы, сминающие ткань её и без того обтягивающего платья, и её ухмылка — такая лукавая, такая... самодовольная. Почему она не оттолкнула его? Он шепнул ей что-то, что-то… предложил? Вот ублюдок! Что он ей предложил? А она… вместо того, чтобы закричать и дать ему по рукам, она, чёрт возьми, ему кивает и улыбается! О да, я зол. И больше всего зол на то, что это заставляет меня злиться, хотя сам понимаю, насколько глуп и до смешного нелеп со своей слепой и не вполне обоснованной ревностью, но… Мне всё равно. И последнее, о чём я хочу сейчас думать — что могу ещё после всего оказаться виноватым. Она моя сестра, она не имеет права вести себя в моём присутствии как проститутка из дома терпимости. Это провокация, о да — чистой воды провокация! — Нам сюда, за этот поворот, — резкое наставление кэбмену и обращение ко мне, уже более мягкое, — потерпи ещё немного, дорогой, почти приехали. Пальцы Изабелы ласково касаются моей шеи, вызывая рой мурашек по коже. И всё же… почему-то злиться на неё у меня получается с большим трудом. *** — Мама! Мама, иди сюда, нам нужна помощь! Игнорируя выражение моего скривившегося лица, вызванного чувством стыда, оттого что из-за меня придётся поднимать с постели спящего человека, Изабела тащит меня за собой в гостиную, поддерживая сбоку. Как будто я не с парнем сцепился, а был вытащен на божий свет из пасти анаконды. К моему удивлению, в гостиной ещё горит свет: Октавия не спит, сидя за барной стойкой с бокалом в руке напротив незнакомого мне мужчины. На сотую долю секунды меня охватывает ужас: я почти уверен, что этот мужчина — мой отец, но, когда он с удивлённым любопытством оборачивается в нашу сторону, я с облегчением понимаю, что обознался. — Боже, дети, что с вами произошло? — Октавия всплескивает руками, соскальзывая со стула, и подбегает к нам. Бесцеремонно взяв меня за подбородок, она вглядывается в моё лицо и недовольно мотает головой. Я морщусь от боли и запаха алкоголя, которым от неё так и разит. Изабела убирает её руку и строго смотрит на мать: — Помоги мне сделать так, чтобы к завтрашнему дню его лицо не было похоже на сливу. Октавия издаёт свистящий грудной выдох и топает обратно на кухню, очевидно, за аптечкой. — Говорила же, небезопасный район, чего ради гулять так поздно… Изабела садится на диван рядом со мной и берёт за руку. Охваченный новыми, непонятными ощущениями, я стараюсь не смотреть на неё и вместо этого обращаю своё внимание на мужчину за барной стойкой, который со смущённым видом косится в нашу сторону. Сдаётся мне, этот перец явно ощущает себя здесь лишним. Он встаёт, подходит к нам, осторожно присаживается на краешек кресла с новым бокалом в руке и молчаливо протягивает его мне. — Нет, спасибо, — я мотаю головой, о чём тут же жалею — затылок пронзает острая боль. — Пей, — Изабела грубо выхватывает бокал из рук мужчины и чуть не запихивает мне в глотку. — Ради всего святого, пей! Видимо, в этом доме в принципе не принято считаться с чужим мнением… — Так что с тобой случилось, дорогуша? — кричит Октавия, копаясь в кухонных ящиках. Боже, прошу, не так громко! — А что с ним, мать твою, ещё могло случиться? — ни с того ни с сего вдруг взрывается Изабела. — Слепая, что ли? Ох, ты можешь как-нибудь быстрее шевелить своей задницей — не видишь, ему плохо? — Изабела, — я пытаюсь осадить её с бокалом во рту, но она только задирает его так, что вино льётся не в то горло, и мне приходится потратить немало времени на то, чтобы откашляться, пока она бережно похлопывает меня по спине, как ни в чём не бывало продолжая перепалку с матерью. — Да ищу я, ищу! Изабела, это ты в последний раз доставала упаковку пластырей, куда ты их дела? — Мама, раскрой глаза! Поищи в верхнем ящике! А ты что вылупился? — она рявкает мужчину, который смотрит на нас с видом потерянного щенка. После слов Изабелы вид его становится ещё более побитым. — Будь ты трижды проклята, стоишь, как жирная корова, ничего сделать не можешь! Кор, посиди, я мигом, — Изабела убирает руку от моего затылка, рывком вскакивает с дивана и подбегает к кухонным ящикам. Мне не остаётся ничего другого, кроме как растерянно наблюдать, как она в поисках лекарств бросает на пол всё, что попадает под руку. Господи, Изабела, как же неаккуратно… Она заметила? Услышала? Обратила внимание на то, что ты назвала меня по имени — настоящему имени? И почему я вдруг начал переживать из-за этого больше, чем ты? Почему я вообще об этом стал переживать? Вид её разорванного в нескольких местах платья наталкивает меня на странные и далеко идущие мысли. Кто мог так потрепать её? Она пришла в таком виде на вечеринку, а до этого сказала, что поругалась с парнем — неужели это он её так? Кем бы ни был этот Джастин или Джаред — как его? — мог ли он позволить себе подобное рукоприкладство? Я замечаю звездообразную отметину на её правом плече — след от пальцев, слишком сильно вцепившихся в кожу, будто Изабелу рывком дёрнули обратно. Россыпь мелких бледно-розовых царапин на шее, как от ногтей, нечто, наливающееся лиловым на ноге... Да у неё синяки по всему телу! Куда смотрит Октавия? — Вот, приложи, — Изабела протягивает мне лёд, обёрнутый марлей. Видя, что я не знаю, что с ним делать, она глубоко вздыхает и кладёт его мне на затылок. И сдохнуть мне на этом месте, если это не был первый раз, когда она удержалась от едкого комментария. Вооружившись ватными дисками, пластырями, отвратительно пахнущей мазью и чем-то спиртовым, она садится мне на колени и начинает заниматься косметическим ремонтом на моём лице, пока я держу холод на затылке. До тех пор, пока я не увидел столько красной ваты, я и не предполагал, что всё настолько серьёзно. — Не смотри на меня так, — бросает Изабела, быстрыми движениями нанося мазь на ссадину у правого виска. — Как? — моргаю я. — Так пристально. Не смущай меня. — Я не думал, что тебя вообще можно смутить. — Тебе удаётся, — её искренняя, добродушная и немного нервная улыбка на пару секунд выбивает меня из колеи. Честно признаться, я ожидал скандала. Я думал, что после того, как я "обломал ей вечер" — как деликатно выразилась бы Тена, — Изабела мне хотя бы выскажет. В своей манере, послав к черту и меня, и Чарли, и весь этот свет. Мне не хочется судить ошибочно, но, по-моему, она чертовски взвинчена. Это несвойственное ей молчание, нервные, тревожные взгляды, в которых проглядывает озабоченность — может ли Изабела так переживать за кого-либо? Может ли переживать так за меня? Октавия приносит плед и подушку. — Изабела, постели ему на диване. Кайл, твои родители знают, что ты у нас? — Да, — бессовестно лгу я. Уголок губ Изабелы едва заметно дёргается. Она наклеивает пластырь куда-то слева на лоб и встаёт с места. — А ты? — спрашиваю я, кивая на её синяки. Она качает головой, отмахиваясь, не удостоив меня ответом, и идёт на кухню, чтобы выпить. Я слежу за ней, пока Октавия тихо переговаривается с очередным своим приятелем. Изабела залпом выпивает то, что осталось в бутылке. Что ты делаешь?.. — Пожалуй, я пойду, — мужчина суетливо поднимается с места. — Было приятно... провести вечер, Оливия. — Октавия, — с холодной улыбкой поправляет она. — Да, иди, Гевин. — Грегор. — Ах, прости, забыла. Как это называется — испанский стыд? — когда чувствуешь стыд за другого человека?.. Она даже не встаёт с места, чтобы проводить его, и вообще включила телевизор и повернула голову к экрану, словно забыв обо всём, — мужчина пару мгновений мнётся на месте, а затем быстро пересекает комнату, стаскивает с вешалки пальто и шляпу и уходит в ночь, закрыв за собой дверь — может, чуть громче, чем следовало. — Простите, что испортил вам вечер, — говорю я, когда "музыкальный ветер" перестаёт беситься и затихает. Ей-богу, я когда-нибудь его оторву! — Куда там "испортил"! — Октавия, хохотнув, обращает на меня слегка замутнённый, полупьяный взгляд. — Я уже сама не знала, как избавиться от этого проклятого зануды. Дерьмо Уэльское! Вот уж не думала, что на свете бывают такие скучные люди! — А прежде чем притащить его сюда, ты вообще взглянула на него? — с издевкой бросает подошедшая к нам Изабела. Опустившись на диван слева от меня, она перебрасывает через меня свои ноги, уперевшись спиной в высокий подлокотник, и скрещивает руки на груди. — Или ты по имени их выбираешь? Октавия с изменившимся лицом слегка наклоняется в её сторону: — Что ты сказала? — А разве что-то не так? — Изабела пытается взять меня за руку, но я делаю вид, будто заболел висок и вовремя убираю ладонь. — Какой это по счёту Грегор за последний месяц? — Ну ты и дура! — Октавия начинает смеяться, как полоумная. Я переглядываюсь с Изабелой, но вижу в её глазах такое же удивление, которое быстро сменяется отвращением: — Мама, иди спать. С тебя сегодня достаточно. — Что ты имеешь в виду? — А это не очевидно? Октавия обращается ко мне: — Кайл, мой мальчик, разве я пьяна? Скажи. От мучительной необходимости выдумывать ответ на нелепейший вопрос за сегодняшний вечер, меня снова спасает Изабела: — Мама, ему плохо, и он тоже хочет спать. Ты можешь оставить нас ненадолго, раз уж помощи от тебя никакой? Октавия с неохотой поднимается с места, облокотившись о спинку кресла, чтобы не оступиться. Медленно переставляя ноги, она с недовольным видом направляется вверх по лестнице. — Спать! — вдруг рявкает она, стукнув по бытовому выключателю, отчего единственным осветительным прибором в комнате остаётся телевизор. Видя, как мы дёрнулись от неожиданности, Октавия заходится непрекращающимся раскатистым смехом, который наконец смолкает, когда она закрывает дверь своей спальни. — Пьяная скотина! — гневно шипит Изабела, наливаясь гневом, но я беру её за руку, переплетая наши пальцы, предупреждая дальнейшую перепалку высотой в два этажа. Изабела глубоко выдыхает и успокаивается. — Как себя чувствуешь? — спрашивает она. По телевизору тихо обсуждают прошедший футбольный матч. Я выдавливаю из себя усталую улыбку: — Бывало и похуже. Изабела молча рассматривает моё лицо; её настороженный взгляд перебегает от моего лба к вискам, разбитой губе и подбородку, который всё ещё саднит. — Сама-то как? Она откидывается поудобнее на диване, устало отбрасывая волосы за спину. — В порядке. Её кошачьи глаза принимают игривое выражение: — Если не считать, что с крючка такая состоятельная рыба соскочила. Я кривлюсь, отворачивая голову. Висок сразу же пронзает боль. — Впредь прошу — занимайся рыбалкой где-нибудь не в моём присутствии, — я с удивлением отмечаю, что тон моего голоса стал резче. — Это я уже поняла, — она задумчиво прикусывает большой палец на левой руке. Я боком чувствую на себе её выжидающий взгляд, но отвечать не спешу, вместо этого тупо уставившись в телевизор. На экране в медленной съёмке показывают повтор забитого гола. Я чувствую, что в груди снова начинает закручиваться тяжёлый клубок из наползающей ревности и злости. Вскоре молчание начинает давить. Её нога легонько подталкивает меня, вынуждая отвлечься: — Кор, поговорим? — Не о чем нам с тобой разговаривать, — угрюмо бурчу я, не отрываясь от телевизора, хоть толком и не замечаю, что происходит на экране. Изабела меняет позу, сев почти вплотную ко мне и подобрав под себя ноги: теперь мне становится крайне сложно её игнорировать. Я с неохотой смотрю ей в глаза. — Зачем ты ударил Чарли? — тихо спрашивает она, что по силе эмоциональной окраски противоположно той ярости, с которой я выдыхаю свой ответ: — Изабела, я ударил его, потому что он тебя лапал! — Я тоже его лапала, если хочешь, и ты прекрасно это видел. Это не ответ. — Отстань! — я раздражённо цокаю, мотнув головой. — Я не хочу обсуждать это с тобой. А ты, если не хочешь проблем для нас обоих, прекрати вешаться на моих одноклассников. Изабела выглядит уязвлённой: — Так всё дело в том, что он твой одноклассник? — А что ты хотела услышать? Не знаю, что я такого сказал, но сейчас я отчётливо вижу, как глаза Изабелы наполняются влагой, и пускай она не плачет, но то, как она сжимает губы и смотрит куда-то поверх моей головы, заставляет меня смутиться. — А как же твои... братские чувства? — с кем она разговаривает? — Ты ведь всех, кто носит юбку, кидаешься спасать? — Изабела резко мотает головой. — Ты любишь чувствовать себя героем, тебе ведь не хватает этого, потому что однажды ты не смог её защитить, так? Кровь отливает от моего лица. — Что ты несёшь? Изабела пронзает меня взглядом, как стальным мечом. Она вскакивает на ноги: — Ведь дело всё опять в этой твоей Ким! Ты опять перепутал меня с ней, верно? В этом причина? — Изабела, что за фигня? Ким здесь не при чём! Я не замечаю, как мы переходим на повышенные тона, а затем практически на крик. Гляди, сюда ещё и Октавия прибежит! Осознав это, я сбавляю обороты: — Ладно, я скажу тебе это только один раз, и больше мы говорить об этом не будем, ясно? — мой голос становится тише. Изабела, натянувшись, как струна, внимательно слушает. Я глубоко вздыхаю. — Я... приревновал. Тебя к Чарли. Мне было неприятно видеть, как он шарит по тебе руками, а дальше я не особо помню, что было у меня в голове. Ложь, Кор. Ты прекрасно помнишь. Из глубины своего воображения ты услышал её стон. Он ведь это ей предложил, ты понимаешь. Она кивнула — согласилась. Он имел на неё виды, как только она показалась в дверях. Ты знал, к чему шло. Из них могла получится отличная пара, быть может, он бы даже смог помочь ей начать новую, достойную жизнь, ты ведь знаешь — Чарли неплохой парень, но ты всё испортил. Ты заревновал. Потому что в тот момент ты понял, что тебе стало больно. Оставь свои отмазки про братскую ревность для кого-нибудь, вроде Тены, Рэя или даже Чарли. Ты стал эгоистом, Кор. Теперь тебе осталось признаться самому себе: как так случилось, что ты полюбил её? Я отворачиваюсь, уперев взгляд в пол, пытаясь справиться с поразившим меня открытием. Пальцы трясутся — я убираю их в кулак, чтобы унять гудение в крови. Голос Изабелы смягчается: — Ладно, ложись, я накрою тебя пледом. Похоже, у нас обоих был непростой день. Когда Изабела уходит, чтобы принять душ, я долго смотрю в одну точку на телевизоре, не в силах понять, что со мной происходит. Может, я всё себе придумал? Может, если я проснусь завтра, весь этот кошмар окажется обычным алкогольным помутнением, глупой выдумкой помрачённого сознания? Потому что, если это правда, если я не спятил и действительно способен чувствовать такое по отношению к сестре... я обречён. *** Утром, едва открыв глаза, я вижу её рядом с собой. Она спит, сидя на полу, опираясь боком на диван, её левая рука покоится у меня на животе. Солнечный свет из незашторенного окна бьёт в глаза, оставляя под веками красочные всполохи и отпечатки. Осторожно приподнявшись на локтях, чтобы не разбудить её, я аккуратно высвобождаюсь из-под пледа и сажусь. Вид спящей Изабелы заставляет моё сердце судорожно сжаться, словно от страха — а хотя, может, это страх и есть — потому что ничего не прошло. Я люблю её. Озабоченный маньяк, садист, грёбаный извращенец — я люблю её шёлковые волосы, разливающиеся золотом по белому пледу; люблю высокую линию скул, неидеальную форму губ, изгиб шеи, проступающие ключицы, нетронутую загаром руку с тонким запястьем — руку, которую она протянула ночью, чтобы сжать мою ладонь. Я люблю всё это с самого начала, с той самой минуты, как она нагло спросила, не ошибся ли я столиком. Я ощущаю в себе желание провести рукой по её плечу, слегка дёрнуть прядь волос, поцеловать в щёку. Я ощущаю в себе желание защитить её, сделать так, чтобы ей не пришлось защищать себя самой, оградить от мира, в котором ей приходится отращивать шипы, чтобы выжить. Я хочу быть для неё братом и немного больше. Это ведь не нормально, да? Раз это так больно — то не может быть правильным? Ведь если правильно, больно быть не должно. Я должен перестать об этом думать. Наверное, это единственное решение. Переключиться на какую-нибудь девушку, заняться рисованием, провести выходные с Томом, порыбачить с отцом, навестить маму... Всё, что угодно, кроме того, что действительно хочется. Я не знаю, как далеко способен зайти и смогу ли остановиться. Поэтому должен сделать это сейчас, пока ситуация может ещё контролироваться мной, пока я не дотронулся до неё иначе, не сказал лишнего, не сделал того, о чём буду жалеть, вероятно, всю жизнь. — Не хочешь прогуляться? — сонный голос Изабелы, пока ещё даже не поднявшей головы, заставляет меня дрогнуть. — Что? Она поворачивается и сладко потягивается, выгибая спину и вскинув руки. — Я хочу есть, — Изабела распахивает глаза и несколько раз моргает, фокусируя взгляд на мне. — Ты чего такой бледный? — Я в порядке, — бросаю я, встряхнув головой. Изабела ухмыляется, толкая меня в плечо: — Ну, так как? Ты идёшь? Тебе надо в школу, Кор. Показаться перед отцом. Объясниться с друзьями. У тебя будут проблемы. — Почему нет? *** Мало кто может оценить прелесть прогулки ранним ясным утром хотя бы потому, что мало кто в это время имеет такую возможность. Есть что-то деспотично удовлетворительное в том, чтобы гулять по набережной с круассанами в руках, в то время как люди вокруг тебя спешат на работу, образовывая автомобильный трафик, и набиваются в школьные автобусы. Время от времени я ловлю на себе странные взгляды прохожих, весьма заинтересованных моим синяком на левой скуле, разбитой губой и парочкой пластырей на лбу и виске. Изабела, переодевшаяся в светлые водолазку и джинсы, скрывающие её внушительные синяки, такой участи избежала. — Наверное, они думают, что ты защищал меня от хулиганов, — хмыкает она, когда очередная девушка, идя нам навстречу, беспричинно мне улыбается. — На что уставилась, овца? Улыбка девушки сменяется суровым взглядом, она спешит обойти нас как можно быстрее. — Обязательно грубить? — я снисходительно смотрю на Изабелу. Она показывает мне язык и откусывает чуть ли не половину моего круассана. — Обязательно. Решив в очередной раз прогулять школу, я пока не понял, было ли удачным это решением, но могу с уверенностью сказать, что жалеть мне не приходится. — О, зайдем? — Изабела толкает меня локтем в бок, указывая на витражную витрину похожей на сувенирную лавки. — Мне там одна вещь понравилась. Только надо доесть, с едой не пустят. Расправившись с круассанами, мы переходим улицу и заходим в прохладное помещение магазина, который оказывается магазином антикварных вещей и игрушек. Охранник на входе приветствует нас. — Люблю тут ходить, — говорит Изабела, ведя меня за руку вдоль рядов с высокими деревянными прилавками по обеим сторонам. — Смотри, видишь кулон? Как-то затащила сюда отца, когда была маленькой, и заставила купить мне его. — С лёгкостью могу представить, как ты это делаешь. — На самом деле, он долго упирался. Сдался только тогда, когда я начала кричать на весь магазин, что он меня не любит. — И где этот кулон сейчас? Изабела отмахивается, поведя плечом: — Лежит у мамы где-то. В общем, в тот момент я поняла, как это всё работает с папой. — Корыстная до неприличия. — Ну, меня в детстве никто не баловал. Приходилось искать другие способы завоевать внимание. Мне внезапно становится очень грустно. Иногда я забываю о том, что отец способен на разную любовь — даже по отношению к собственным детям. Судьба ли так расфасовала нам противоположные карты или нет — мне всё равно. Изабела не была виновата в том, что оказалась ненужным ребёнком. — Эй, что ты делаешь? — изумлённо спрашивает она, от неожиданности выронив подвеску, которую держала в пальцах. — Обнимаю тебя. — Я крепче прижимаю её к себе, притянув за плечи, запах цветочного шампуня щекочет нос. — Ничего себе, — удивлённо выдыхает Изабела. — Честно говоря, иногда ты меня пугаешь. — И что такого страшного в объятиях? — М-м... Их... спонтанность? Ладно, это всё очень мило, но поставь меня на место, продавец на нас странно смотрит. Я отпускаю Изабелу, и та начинает поправлять свою одежду, хотя в этом не было особой необходимости. Когда она поднимает на меня своё лицо, я с удивлением отмечаю, что она слегка покраснела. Она отворачивается и уходит вперёд между рядов с полками и витринными стеллажами, разглядывая то, что заинтересовывает её внимание, и я медленно трогаюсь следом, глядя ей в спину. Когда она останавливается у стенда с игрушками, я подхожу и встаю позади неё. Почему меня тянет наклонить голову и поцеловать изгиб её шеи? Обвить руками талию, чмокнуть в макушку? Откуда эта болезненная нежность? — Я хочу, чтобы ты купил это для меня. Она вертит в пальцах крохотный брелок с пушистым серым котёнком. Я беру его у неё из рук, чтобы рассмотреть. — Ты цену видела? Он что, из нефти? — Он из прошлого века, — Изабела разглядывает меня в упор. — У меня нет таких денег. — Тогда я хочу, чтобы ты украл это для меня. Я вскидываю голову, уставившись на неё. Это что, шутка? — Я не вор. Она долго смотрит на меня, а затем тянет руки, чтобы поправить мой расслабившийся галстук. Прикосновение её пальцев к голой коже моей шеи отдаётся лёгкими импульсами с головы до ног. Изабела медленно убирает руки, поднимает на меня взгляд и задумчиво кусает нижнюю губу. — Забудь, — её губы трогает непонятная улыбка, и она снова отворачивается и отходит к полке с книгами в старинном переплёте. Я не понимаю, что с ней происходит. К тому же, я не привык видеть её такой ранимой и слабой, потому что так она выглядит, как самая обычная девушка, а я не привык её жалеть. Ах, чтоб тебя, Изабела! Когда-нибудь я с тебя сойду с ума! Я подхожу к ней, хватаю за плечо и разворачиваю к себе. — Давай сюда своего котёнка. На её лице отражается искреннее удивление. — Что? — Дай мне свою паскудную кошку, что непонятного? Она молча раскрывает ладонь, всё ещё не веря мне. Я забираю брелок, пряча его в кулаке и наклоняюсь, якобы завязать шнурки. — Глянь, камер нету? — тихо спрашиваю я. Изабела осматривается на месте. — Не знаю, я пока ни одной не вижу. Я прячу брелок в носок и задёргиваю штанину. Поднимаюсь и беру её за руку. — Пойдём. — Стой, а как же... Мы проходим мимо кассы, я мило улыбаюсь продавщице, и на выходе меня обдаёт трелью металлодетектора. К нам приближается охранник: — Молодые люди, можно вас, пожалуйста, на минуточку? Я законопослушно киваю головой: — Да, конечно. — Будьте добры, покажите свои карманы. Мы с Изабелой поочерёдно выворачиваем карманы, и я чувствую исходящее от неё волнение. Когда она смотрит на меня, в её взгляде читается тревога. Нас просят по очереди пройти мимо детекторов, потом Изабеллу просят отойти в сторонку, и на мне он снова пищит. Я смущённо улыбаюсь охраннику: — Чёрт, кажется, я понял. Это всё из-за моего ремня, там металлическая бляшка, она иногда пищит у меня в супермаркетах. — Покажите, пожалуйста, — просит охранник. Я задираю рубашку и показываю ремень. — Сейчас сниму. Делаю вид, будто вожусь с поясом, наполовину отстёгиваю ремень и замираю: — Чёрт, я забыл, он у меня пришит. Но если нужно, я могу снять джинсы. Мои руки отстёгивают пуговицу плавно расстёгивают ширинку, и я хватаюсь за карманы, начав приспускать джинсы... Охранник тут же заливается краской, замахав руками: — Нет-нет, что вы, не нужно! Ради всего святого, молодой человек! Всё хорошо, проходите. Простите, что задержали вас! Я застёгиваю джинсы и подзываю к себе Изабелу. — Мы всё понимаем, это ваша работа, — я снова улыбаюсь и киваю красному как рак охраннику. — До свидания! — Всего хорошего, заходите ещё, — еле выдавливает из себя он. Оказавшись на улице в безопасной отдалённости от магазина, победно вручаю Изабеле её нескромный приз. До чего же приятно видеть её шокированной, это так заводит. — Что за стриптиз ты устроил? — Тебя не поймёшь, — я театрально отмахиваюсь, — то тебе купи, то тебе укради, а теперь тебе не нравится. — Нет, я не имела в виду, что мне не нравится, — она всё ещё неверяще мотает головой, а затем поднимает взгляд и улыбается. — Это было впечатляюще. — К твоим услугам. Пойдём к остановке, а то думаю, миссис Тот уже подписывает документ о моём отчислении. На подходе к остановке вытаскиваю сигареты. Я замечаю, что в какой-то момент Изабела меняется в лице, но решаю не спрашивать, чем вызвано её замешательство. Некоторое время мы идём молча, и вдруг она выдаёт: — Научишь меня курить? Я поворачиваю голову в её сторону: — Что, прости? — Когда ты успел оглохнуть? Научи меня курить. Я улыбаюсь, всё ещё не веря в то, что она это серьёзно. — Изабела, мне кажется, я не тот человек, который должен учить тебя этому. По-хорошему, никто вообще не должен тебя этому учить. Мы останавливаемся на пустой остановке. Метнув взгляд на дорогу, вижу, как где-то вдалеке маячит дребезжащий автобус. — Я думаю, ты мог бы дать мне парочку уроков, — продолжает настаивать она с каким-то странным блеском в глазах. Я с сомнением кошусь на Изабелу. — Нет, не думаю. Поищи другого учителя. — Кто ещё, если не ты? — Ладно, короче, смотри — это сигарета, это зажигалка, это дым. Вы успешно прошли теоретический курс курения. — А что делать, если меня интересует практика? — Хм-м... не знаю, можешь постоять рядом и привыкнуть к дыму. На сегодня всё, все свободны. Я в очередной раз затягиваюсь, но выдохнуть я не успеваю. Не знаю, что послужило тому причиной — может, я расслабился и перестал на неё реагировать, а может, уже давно позволил Изабеле нарушать границы моей зоны комфорта — как бы то ни было, на этот раз она зашла слишком далеко. Её губы касаются моих — не просто касаются, это самый настоящий поцелуй — ласка, объятие, сладостное касание, называй это как хочешь, Кор, она тебя целует! Я настолько оглушён, поражён и растерян, что не могу сдвинуться с места: меня будто разбил паралич. Дым, не имея возможности выйти наружу, разъедает мою глотку — я захожусь безумным кашлем, согнувшись пополам. Изабела отстраняется на шаг. Я поднимаю на неё взгляд, одержимый одним-единственным вопросом, озвучить который не могу, потому что просто не в состоянии сейчас что-либо произнести. Изабела, что ты делаешь? — Привыкаю к дыму, — за её ухмылкой прячется беспокойство. — Мой способ эффектнее, не считаешь? Я выпрямляюсь, моргая и судорожно растирая шею. Меня колотит — возможно, так чувствовал себя первый воин-марафонец, замертво свалившийся от истощения. Сзади доносится отчётливое громыхание старого автобуса. — Это мой, — почти что рефлекторно выпаливаю я. Кручу головой во все стороны. Где, чёрт возьми, моя сигарета? — Кор, мы ещё увидимся? Господи, почему так трудно смотреть ей в глаза? Почему всё вдруг стало таким сложным? — Я… я не знаю. — Кор! — Хорошо, да! Да! В голосе Изабелы слышится улыбка: — Тогда удачи. — Да. Тебе тоже. Я залетаю в подоспевший общественный транспорт, быстро расплачиваюсь с кондуктором и, словно в полупьяном бреду, иду к свободному креслу у окна. Опустившись на сиденье, прячу лицо в ладони и начинаю судорожно тереть, захватывая волосы: — Боже, боже! Едва зажившая ранка на губе снова лопается, отдаваясь болью. Я отнимаю руки от лица и вижу на них немного крови. — Вы в порядке, сэр? Маленькая девочка, сидящая на коленях у мамы в левом ряду, смотрит на меня со смесью ужаса и беспокойства. В глазах её матери читается искренняя забота. — Всё хорошо, спасибо. Возвращайтесь к птичкам за окном. Я откидываю голову на сиденье и закрываю глаза. Бьюсь об заклад, мы оба с Изабелой понимали, что этот автобус оказался «моим» только потому, что пришёл раньше любого другого.