3
14 декабря 2016 г., 10:41
— Сакаами гу бовэй! (Он достоин жизни!), – оповещая всё племя прокричал Вождь, видя как чужеземец поднялся на ноги.
Чонгук не понимал, о чём говорил предводитель дикарей, но обладатель золотых глаз улыбнулся ему, а Гук, кажется, снова забыл, как дышать.
Улыбка этого индейца была не такая яркая, как пламя от факелов, но казалось, тепла она давала даже больше.
Парень бы так и завис, если бы не подошедший Намджун, который увёл его с алтаря под всеобщие непонятные крики людей.
— Ты молодец, Чонгук, – счастливо улыбался Джун, посадив его на землю.
— Что... – Гук закашлялся, потому что едкий запах трав всё ещё оставался внутри и раздирал горло. — Что это было?
— Растения, необходимые для обряда. Они вызывают галлюцинации и помутнение рассудка, обостряя все чувства.
— Ты не мог сказать об этом раньше, предупредить заранее?! – Чон искренне возмущался, пребывая в полном недоумении, как вообще дикари могут использовать подобные методы. Парень зашёлся в сильном кашле, пытаясь снова выказать своё недовольство.
— А что бы это дало? – так же удивлённо спросил Ким. — Ты бы только ещё больше испугался, и поверь мне, результат мог бы выйти иным. Но, ты вправду молодец. Не многие выдерживают отравляющего действия трав. По верованиям индейцев, Духи выбирают только сильных и достойных людей, способных перенести подобное, – объяснил Намджун. — Но это ещё не всё, сейчас будет заключительный этап.
Но Чонгук не обратил на последние слова никакого внимания, потому что разговоры мужчины о том, что он перенёс дымчатый яд, заставили его вспомнить, благодаря кому он смог взять себя в руки.
Индейцы поднялись со своих мест, кто-то разочарованно ворчал, а некоторые начали смотреть на Чона с явным интересом, не ожидая такой исход. Парень искал того самого дикаря с янтарными глазами, и увидев, что он стоит в окружении других воинов и о чём-то с ними переговаривается, Гук наконец смог рассмотреть его.
Молодой индеец выделялся на фоне соплеменников, но был таким же высоким. В отличие от других, на парне была надета кофта с длинными рукавами украшенными бахромой. Хотя все мужчины, включая Намджуна, ходили без верхней одежды. На нём не было и массивных ожерелий и перьев, только на запястьях было множество браслетов, а на шее висел длинный кулон. Ещё у этого парня волосы были чуть светлее, чем у остальных, хоть и не такие светлые, как у Джуна. Но такие же длинные и затянутые в хвост на затылке, а на лбу была перевязана широкая лента с причудливыми узорами. Но самое главное – цвет краски на его лице. Чонгук видел у всех красные цвета, у мужчин и женщин; воины же были покрыты чёрной, но у этого парня была всего одна полоса фиолетовой краски, что проходила по левой щеке.
— Намджун, – не отрывая взгляда от индейца, позвал Чон. — Кто он?
Ким снова не сразу понял, о ком спрашивает парень, но увидев, как он уставился на группу стоявших воинов, догадался:
— Ты, наверное, говоришь о Матитакаро, – повторил он уже знакомое имя.
— Но, почему он... И одежда, и дом – такое другое... – не договаривал Гук, будто бы и так зная, что Намджун поймёт его.
— Матитакаро – не воин, – начал объяснять Пэхэна. — Он следопыт. Большую часть времени он проводит в лесу, поэтому носит верхнюю одежду и минимум украшений – для удобства.
— А разве не все мужчины обязаны становиться воинами? – удивлялся Чон. Хоть он и не был знаком с их культурой, но на континенте рассказывали некоторые истории о дикарях, где каждый мальчик рождался, чтобы воевать.
— Но не он. Видишь ли, его дед был очень серьёзным и уважаемым Шаманом и многие считают, что его дар перешел Матитакаро. Но по законам индейцев, Шаман, связующее звено между нашим миром и миром Духов, не может быть воином, отнимающим жизни или охотником, убивающим животных. Поэтому он – следопыт, а так как сейчас мирное время – лесник, собиратель трав и ягод. В будущем он должен стать новым Шаманом племени. Отсюда и его непохожая на другие фиолетовая краска и украшенное жилище.
Если до этого Чонгук довольно скептически относился к историям Намджуна о традициях и верованиях индейцев, и не желал даже вникать в их суть, то рассказ об этом парне и его жизненном предназначении вызвал у Чона неподдельный интерес.
— У индейцев такие странные имена, – изрёк он. — Пэхэна я ещё могу выговорить, но Мадидугаро – нет.
— Матитакаро, – поправил его Ким. — Но имена у индейцев с огромным смыслом и очень красивые. Например, Пэхэна в переводе означает «Потерянный Брат», – улыбнулся Джун. — Наделяя дитя именем, родители, не как у людей Старого Света, просто дают ребенку то имя, что нравится им самим, а подбирают по тому, что происходит вокруг в природе, или же выявляя в человеке определённые качества. Мою жену зовут Танцующая в Тиши, потому что в детстве она часто ходила в лес танцевать. Вождя, например, зовут Сидящий Бык, так как он очень спокоен и силён как это животное.
Всё так же сидя на земле, Чонгук не заметил, как начал внимательно слушать мужчину, увлекаясь необычной традицией.
— Тогда что значит имя этого парня? – поинтересовался Гук, продолжая наблюдать за тихими переговорами следопыта.
— Матитакаро означает «Утренняя Звезда». Родители дали ему это имя потому, что он родился в то время, когда Луна уже покинула Небосвод, но Солнце ещё не проснулось, как раз в тот момент, когда на Небе загорается утренняя звезда.
— Красивое имя, – выдохнул Чон, глядя на его обладателя.
— И оно ему очень подходит, – соглашался с ним Намджун. — Индейцы говорят – ближе всех к Небесам старики и дети. Старики потому, что им скоро уходить, а дети потому, что недавно пришли. Первые уже в ожидании, а вторые ещё не забыли, как пахнут Небеса. Но знаешь, он... – осёкся мужчина. — Он какой-то особенный. Мне иногда кажется, что он тоже знает всё о Небе.
Чонгук ухватил взглядом улыбку этого парня, когда стоящие рядом воины о чём-то пошутили и двинулись со своих мест. Гук хотел бы и дальше продолжить наблюдать за ним, но тут из большого типи вышел Вождь в сопровождении двух воинов.
— Сейчас будет последний этап. Будь молодцом, – прошептал Ким на ухо, и оставил его, присоединяясь к выстраивающимся всё тем же полукругом воинам.
— Последний этап?! – но к Чону подошли дикари, и выведя в центр алтаря, поставили напротив Вождя.
Предводитель племени был старым индейцем, чьё загорелое лицо было полностью изрезано глубокими морщинами, а умные чёрные глаза, казалось, смотрели в самую душу. В отличие от всех, на Сидящем Быке была белая накидка поверх одежды и множество перьев на голове, что создавали собой то ли шапку, то ли корону.
Чонгук смотрел, не зная чего ожидать и что от него хотят. Но один из воинов вынес связанного, выбивающегося из верёвок оленя и положил его прямо между Чоном и Вождём.
В ночной темноте, освещаемой факелами, Сидящий Бык что-то протяжно запел, и опустившись на колени, вспорол живот трепыхавшемуся животному.
Гуку снова стало плохо, когда он увидел как Вождь, разрезая тонкую шкуру и выпуская оттуда кровь, засунул руку внутрь оленя. Зверь бился, извергая слюну, хватал ртом воздух и выпрямлялся, в последних спазмах превращаясь в труп.
Сделав ещё пару надрезов и погрузив руки по кисти, Вожак дикарей наконец нащупал то, что искал и на живую вырвал печень из кровавого месива внутренностей у дёргавшегося в предсмертных судорогах животного.
Никогда ещё Чон не видел такого в своей жизни. Ему было дико от того, что делал этот человек. А самое главное, он не понимал – почему он сам должен стоять рядом, но все крутившиеся в голове вопросы отпали, когда Вождь откусил кусок от сырой печени и подал её Чонгуку, видимо, для того, чтобы тот сделал то же самое.
Парень, на рефлекторном уровне, протянул руки и взял орган. Но сейчас он смотрел на тёплую надкушенную плоть, что кровью стекала по его рукам, и не мог поверить, что всё это происходит с ним.
Слишком много всего случилось за небольшой промежуток его пребывания на Новой Земле.
В нос ударила смесь запахов мочи, что вытекла у умершего в муках животного, и крови, которой пропиталась грязная шерсть. Чонгук стоял и держал в руках сырую печень, чувствуя как его начало тошнить, а голова снова разболелась. И Чон уже не был уверен, что ядовитый дым выжженных трав был хуже.
В селении стояла звенящая тишина. Все люди смотрели на чужака и ждали от него совершения обряда. Но Чон всё никак не мог решиться на данный поступок, просто глядя на сгусток крови, что он держал в своих руках.
Но тут парень услышал тихий шёпот Намджуна:
— Чонгук, нельзя больше тянуть. Кусай.
Гук был бы рад сейчас повернуться, бросить всё, закричать о том, что они и вправду дикари, но стоило лишь поднять глаза и посмотреть на Вожака, как сразу всё стало понятно.
Его убьют, если он не сделает этого.
В нём снова боролись два противоречивых чувства. Желание послать всё к чертям и ответственность за чужие жизни. За жизни Ли и Сона, которых убьют сразу же. За жизнь людей его экспедиции. За жизни людей того поселения. За судьбу Хосока, который надеется на успех.
И за свою собственную.
Слишком много было «за» у одного пункта, поэтому Гук поднёс ко рту всё ещё тёплую печень и впился зубами в кровавый орган, откусывая и вырывая плоть.
В селении поднялись радостные крики, индейцы что-то запели, а Вождь, улыбнувшись, похлопал Чонгука по плечу и удалился в своё типи.
А парень стоял, держа во рту кровавый кусок и пытаясь сдерживать рвотные позывы.
Воины начали расходиться по своим жилищам, увидев полную церемонию и желая отдохнуть после тяжёлого дня.
Намджун подбежал к Чону, заглядывая в его позеленевшее лицо:
— Ты как?
Но Гук ничего не ответил, подрываясь с места и убегая куда-то из селения, в сторону реки.
Чонгук снова опустился на четвереньки у самой кромки воды, но на этот раз он был в такой позе потому, что по-другому стоять не мог. Всё тело от отвращения пробивала дрожь, ноги его просто не держали. И в который раз его пустой желудок выворачивался наизнанку, вываливая из парня всё, что находилось внутри.
Ему было настолько плохо, что рвотные рефлексы возникали сами собой, а изо рта вперемешку со слюной вытекал кислотный желудочный сок.
Даже не в силах держаться уже и на четвереньках, парень повалился на землю, утыкаясь в холодную зелёную траву.
Он не знал, сколько времени пролежал так, его жутко мутило, но вдруг ему послышались шаги.
— Ноокха ра, дэна уум но кха тоутинатака. (Понимаю, я тоже не люблю эту традицию), – на непонятном языке прозвучал низкий бархатный голос.
От количества рвоты и от всего пережитого у Чона не было сил поднять свою голову, он всё так же продолжал лежать, уткнувшись лицом в траву. Но он почувствовал, как тёплая рука поправила его волосы и мягко похлопала по спине, словно на языке жестов говоря ему, что всё хорошо.
Гук заставил себя перевернуться, хоть каждое движение приносило дискомфорт, всё тело пробивал озноб. Наконец, пересилив себя, в ночной темноте, заполняемой светом яркой Луны, он узнал в индейце того самого парня.
Утренняя Звезда, как его звали, снова улыбнулся и, протягивая глиняную чашу к его рту, что-то произнёс:
— Гоораб та эхия. Макаран натэб дувага та дорэ саам хона хэ бэговэ. (Тебе нужно выпить это. Оно вылечит твой желудок и тебе полегчает).
Чонгук не имел ни малейшего понятия, о чём говорил этот парень, но заметив, как тот что-то подносит к его рту, яростно замотал головой.
— Что ты делаешь?! Опять меня пытаются споить!
Индеец также не понимал языка этого чужака, но видя его сопротивление, начал пытаться влить жидкость в парня.
— Гоораб та эхия! (Тебе нужно выпить это!), – повышая голос, говорил он.
— Что это? Убери это от меня! – но пока Чон кричал, молодой индеец залил всё содержимое ему в рот.
Гук, лёжа на спине, подавился и начинал захлёбываться от количества жидкости, поэтому ему ничего не оставалось, как проглотить горькую настойку, не зная вообще что это.
— Та муракахал. Овадало мэ тмакао сура. (А теперь спи. Зелье будет медленно действовать), – индеец накрыл лежавшего на земле парня принесённой шкурой.
Чонгук почувствовал сильную усталость, тембр голоса парня все ещё парил в воздухе, мягко обволакивая его с ног до головы, как и тёплая шкура, которой его накрыли. Глаза слипались, и мутным взглядом он провожал расплывающийся силуэт этого странного дикаря.
* * *
С того ужасного дня прошло уже две недели. На следующее утро после церемонии, Намджун нашёл Чона спящим около реки, но парня всё ещё продолжало лихорадить. И Ким еле как дотащил крупного гостя до своего жилища. Первые три дня тело Гука покрывалось потом, и ему становилось то холодно, то жарко, а его желудок продолжало выворачивать даже от травяных настоек, что должны были помочь ему. Но, к счастью, на четвёртый день Чонгуку стало гораздо лучше, и он мог самостоятельно передвигаться, не сгибаясь в три погибели от озноба, пробивающего всё тело. Сейчас же Чон шёл через все селение к дому Намджуна. Боцмана и штурмана распределили в дома других индейцев, объясняя тем, что Вождь не хочет, чтобы чужаки держались вместе. Поэтому молодой господин практически не видел своих людей. После того, как ему стало легче, Гук попытался разыскать того индейца, поблагодарить за всё, что он сделал. Но парень словно испарился. Чонгук долго расспрашивал Кима, куда мог деться Утренняя Звезда, но Джун уверял его, что этот следопыт уходит в лес когда ему вздумается, и никто в деревне не знает точно, когда он вновь вернётся. Все люди относились к нему с уважением, понимая, что парень, как и его дедушка, очень необычный. Мысли Чона снова были об этом странном обладателе золотых глаз, когда над его головой низко пролетели ласточки. Люди в деревне начали впопыхах собирать сушившиеся на воздухе шкуры и заносить их в типи. А воины, что теперь остались в селении, начали заходить в свои дома. «Что происходит?», – не понимал Чонгук. Но ответом послужила крупная капля, ударившая его прямо по носу, а через несколько секунд обрушился целый ливень из грозовых туч. «Терпеть не могу дождь», – думал он, спеша спрятаться под навесом, натянутым над жилищем Намджуна, который был поставлен специально против дождя. — Не жмись к стенам убежища, чтобы уберечься от дождя. Тебя там настигнут самые крупные капли, – сказал подошедший и мокрый насквозь Намджун. — Пошли внутрь. Гук сидел на полу, попивая горячую травяную настойку. Джун как всегда устроился за небольшим деревянным столом, который он привёз, по всей видимости, уже очень давно. Чон заметил, что Пэхэна очень часто пропадал за бумагами, всегда с усердием записывая что-то. Дождь всё так же продолжал лить, а Танцующая в Тиши сидела поодаль, обрабатывая шкуру животного и что-то тихо напевала. — Хочешь, расскажу тебе одну легенду? – вдруг спросил Ким, резко отрываясь от бумаги и, не дожидаясь ответа, начал небольшой рассказ: — Индейцы верят, что на Небесах живёт Дух Грома и выращивает в Небесном Саду звёзды. Чтобы звёзды выросли большие и красивые, Дух Грома поливает их своими слезами, а когда они проливаются на Землю, получается дождь. Чонгук ничего не ответил. Как и не отвечал никогда на легенды этих дикарей. По сравнению с тем, чему учился Чон, а именно формулам и цифрам, то рассказы этого народа были для него полной бессмыслицей. Всё же, он здесь не сказки слушать, а для того, чтобы поскорее втереться в доверие и наладить торговлю. Парень вдруг вспомнил родного брата, что, должно быть, сейчас сидел в своём просторном кабинете, и взвалил на себя работу Гука, подсчитывая всю прибыль. «Интересно, что сказал бы Хосок, узнай он, что Дух Грома выращивает в своём Небесном Саду звёзды?» Но Чон резко одёрнул себя за совершенно глупые и детские мысли. Деньги – это всё, что должно его интересовать. Дождь уже практически перестал идти, когда Ким попросил его: — Чонгук, ты не мог бы принести воды? Парень взял два больших сосуда, и выйдя из типи, направился к реке. Даже если и не мог, всё равно пошёл бы. С момента церемонии, после того как их приняли, Намджун объяснил ему, что они пока не на равных, и поэтому должны выполнять все приказы индейцев. Благо, дикари никогда не злоупотребляли властью над ними, и всегда просили обо всём в пределах разумного. Чон вышел к бурлящим потокам, по берегам которой: репейник, одуванчики, валериана, дикие гиацинты, примулы и лесные лютики разрослись тесными разноцветными пучками. А в воде по самую щиколотку стоял тот самый индеец. Обладатель золотых глаз поднял на него свой взгляд и помахал ему рукой. Чонгук не заметил, как в ответ на его лице разошлась широкая улыбка. — Привет? – неловко начал Гук, подойдя к самой кромке. — Я искал тебя. Хотел сказать спасибо. Индеец заинтересованно смотрел на чужака, не понимая, о чём тот говорит. — Так что да... Спасибо, – и немного задумавшись, добавил: — Мудудакаро. Златоглазый удивлённо поднял свою бровь, всё так же наблюдая за интересным парнем. — Или нет... Мхатимакаро? Эм... Мадевугаро? – отчаянно соображал Чон, чувствуя себя полным придурком. — Господи, – выдохнул он. — Как неловко... Ладно. Спасибо тебе, Утренняя Звезда, – но и это обращение показалось Чонгуку очень странным. Да и к тому же, индеец не поймёт, что Гук обращается к нему. — Слушай, твоё имя очень сложное, а Утренняя Звезда слишком длинное. Можно я буду называть тебя по-своему? Но в ответ Чон получил лишь всё такой же непонимающий, но очень внимательный взгляд следопыта. — Какое бы имя тебе подошло? – продолжал вести монолог Гук. — Гёнсок? Хотя нет... Все Гёнсоки немного идиоты, – разговаривал сам с собой парень. — Хичжун? Но ты не совсем похож на Хичжуна... Чонгук снова осмотрел молчаливого индейца с ног до головы. «Красивый», – пронеслось в его голове, когда парень вгляделся в лицо: пухлые губы, аккуратный нос и широкие густые брови. Они были одинакового роста, но по телосложению Гук казался крупнее, хотя и следопыт был очень жилистым. — Знаешь, думаю «Тэхён» тебе очень подойдёт, – вдруг осенило Чона. — Да. Ты вылитый Тэхён. Немного прокашлявшись, Гук решил нормально представиться: — Дэна Чонгук маамо. (Меня зовут Чонгук), – на ломаном индейском произнёс он, до этого спросив некоторые фразы у Намджуна. Как раз на этот случай. Индеец, наконец, услышав от парня что-то на своём языке, широко улыбнулся странной прямоугольной улыбкой и, выходя из воды, закивал: — Джонгыг. — Нет, – нахмурился Чон. — Не Джонгыг, а Чонгук. Повторяй за мной. Чон? Следопыт смотрел на него и, догадавшись, чего от него хотят, повторил: — Джон. — Гук. — Гуг. — Чонгук. — Джонгуг, ыхы, – издал странный смешок довольный собой индеец. Гук устало выдохнул, прощая этому парню его грубый акцент. Что уж там, если даже иногда Намджун говорил непонятно, коверкая произношение, что Чону постоянно приходилось внимательно вслушиваться в слова мужчины. — Ладно, Джонгуг так Джонгуг. Твоё имя я тоже вряд ли произнесу без ошибок. А вот тебя я теперь буду называть Тэхёном, – Чонгук начал тыкать пальцами для большей понятности. — Дэна – Чонгук, та – Тэхён (Я – Чонгук, ты – Тэхён), – указывая друг на друга, старался донести свою мысль парень. Индеец недоумённо смотрел на чужака, пытаясь уловить, о чём он сейчас говорит и почему указывает на него, называя так странно. — Дэна – Чонгук, та – Тэхён, – неустанно ещё несколько раз повторял Чон, сопровождая это активными жестами. К сожалению, на парочке слов всё знание индейского языка заканчивалось, поэтому он не мог объяснить следопыту, что он делает. — Дэна – Чонгук, та – Тэхён. Они стояли так ещё несколько минут, один что-то упорно повторял, а другой недоумённо наблюдал за всем этим. Но вдруг Утреннюю Звезду осенило, что хочет сказать этот чужеземец. — Дэна Тэхён маамо нэ? (Меня теперь зовут Тэхён?) Уже устав говорить одно и то же, Гук наконец услышал «Тэхён» и знакомую фразу от этого индейца, и радостно закивал, хотя не был полностью уверен, что понял правильно. — Тэхён... – протянул следопыт, будто пробуя новое слово на вкус. — Да, я тебя буду звать Тэхёном, – повторил Чон, обиженно подмечая, что новое собственное имя, в отличие от имени Гука, этот индеец произносит очень хорошо. Утренняя Звезда снова широко улыбнулся, думая, что этот странный парень из чужеземного племени сейчас подарил ему имя своего народа. Новое красивое слово. «Тэхён». — Муутанг, гоу та нава? Дэна йодана. (Вижу, тебе лучше? Я рад), – индеец что-то сказал парню и внимательно посмотрел на него. От этого пронзительного взгляда дыхание перехватило. Снова он глядел куда-то, так далеко, куда ни один не мог заглянуть, даже сам Чонгук. Тэхён смотрел на него так, что Гук в отражении светло-карих глаз видел себя совершенно другим. Будто индеец смотрел на этого Чонгука, но в глубине золота отражался непохожий Чонгук. Какой-то... Иной. Чону почему-то захотелось дотронуться до этого парня. Хоть одно, крошечное, ни к чему не обязывающее прикосновение. Он не знал зачем, но ему это было необходимо. Прямо сейчас. — Савабха васэ та? (Ты голоден?), – спросил Тэхён, увидев что этот странный парень протянул к нему руку. Индеец порылся в своей маленькой набедренной сумке и вытащил оттуда горстку ягод и орехов, что насобирал этим утром в лесу. — Эвамих тана. (Угощайся). Гуку вложили в руку ягоды и орехи, и он недоумённо уставился на парня. Нет, не это ему нужно. Чон схватил Тэхёна за тонкое запястье и притянул к себе, вглядываясь в лицо напротив. Улыбка на пухлых губах. Уголок рта изредка подрагивал, как казалось Чону – из-за попытки сдержать внутреннее сияние. Смоляные глаза были слегка прищурены, будто утаивали пронзительный взгляд, который способен смотреть глубже, чем в душу. Левая бровь немного приподнята, выражая лёгкое недоумение, что придавало лицу детского обаяния. На щеках играл еле уловимый румянец, но этого достаточно, чтобы можно было заметить оттенок смущения. И ещё. Этот тонкий аромат чего-то древесного, лесного. Запах хвои, разогретой на солнце коры деревьев, сырой земли, спелых ягод, дубовых шишек. Он пах природой. От Тэхёна пахло летом. Глядя на него, у Гука появилось ощущение комка в горле, чувствовался тёплый прилив где-то в животе, что поднимался вверх и волнами разбивался о рёбра. Внутри происходило наполнение разнообразием красок чувств и непонятных ощущений. Ему вдруг столько всего захотелось сказать, но при срывающемся потоке речей наступило молчание. Сладостный вкус молчания. Молчание, которое кричало громче многих слов. Молчание, что было слишком интимным. Тэхён поежился и, освободив свою руку, потупил взгляд, осматривая свои босые ноги на влажной зелёной траве. — Краамахал (Извини), – что-то непонятное пролепетал индеец и убежал в селение.* * *
— Чонгук! – кричал Намджун. — Скорее. Случилась беда, – понизив голос, произнёс мужчина. — Сердце нашего гонца припало к Земле. Всё поселение индейцев медленно шло к другой стороне реки. Люди были выкрашены в белую краску, вместо красной. Как сказал Ким – цвет траура. В воздухе витала такая скорбь, что Чонгуку самому стало тоскливо, хоть он и не знал этого индейца. Чон стоял и смотрел, как тело молодого гонца укладывали в деревянное каноэ*, помещая рядом какие-то предметы и накрывая у ног шкурой бизона. Но Гук заметил, что на грудь покойному положили кожаный мешок, а многие члены племени подходили к нему и клали что-то внутрь этой сумки. И даже Тэхён, тихо шепча, положил что-то вроде переплётенных бус. — Намджун, – заинтересованно смотря на поникшего следопыта, спросил Чонгук. — Что все делают? — Это письма родным. Ведь у всех на Небесах есть близкие люди. У Матитакаро это вся семья, последним ушёл его дедушка, лет пять назад, – чуть хрипя, прошептал Джун. — Все хотят передать послания своим родным, а Быстрые Ноги при жизни был лучшим гонцом. И на этот раз не подведёт, – Намджун достал толстую пачку писем из своей сумки, и бережно погладив написанное на них имя, прохрипел: — Я тоже передам послания хёну. Чонгук удивлённо посмотрел на мужчину, что словно заворожённый глядел на бумаги в своих руках. «Так вот что он постоянно пишет. Он пишет Сокджину...», – вдруг понял парень. — Другие племена используют узелки, но тут принято собирать письма из ягод. Их потом кладут в чай, и помимо содержания, такое письмо ещё поможет согреться, – сказал Пэхэна. — Но хён ведь не знает языка ягод, поэтому я пишу ему на нашем языке. — Но зачем мёртвым сушёные ягоды? Разве они смогут потом положить их в чай? – недоумевал Чонгук. — А зачем ты носишь цветы на могилу своих родителей? Разве они могут сплести из них венок? – в ответ спросил Намджун, и продолжил: — Нет. Но ведь им будет приятно, что ты помнишь о них. Мужчина посмотрел, как Гук потупил свой взгляд и, опустив свою руку на плечо парня, предложил: — Не хочешь передать своё послание? Лодка отправится на закате, вслед за уходящим Солнцем, поэтому у тебя есть время написать письмо. Чонгук со всех ног бросился бежать к типи Намджуна, чтобы, взяв из своей сумки бумагу и чернила, написать своим родителям. Парню сейчас уже было всё равно, что он вообще-то цивилизованный человек и не верит в языческие обряды дикарей, но эти люди так искренне старались вложить своё послание. Тэхён так бережно что-то шептал, аккуратно перебирая сплетённые ягоды и кладя внутрь сумки. Намджун всё время так упорно писал Сокджину. А Чонгук... Чон так давно не видел родителей. Он так соскучился. Столько всего ему хотелось им рассказать. Мамы не стало, когда маленькому Гуки было восемь. Она умерла от болезни, и тогда они остались втроём: папа, Хосок и он. Хоупи тогда было одиннадцать, и он взял на себя всю заботу о младшем брате, вырастив и воспитав его, в то время как отец пропадал на работе, чтобы они ни в чём не нуждались. Но когда парни выросли, и Чонгуку было восемнадцать, то и папа оставил их двоих. С того момента братья Чон были друг у друга и строили своё дело вместе, расширяя торговлю отца. Гук прибежал в жилище, и усевшись за столик, пытался отдышаться, чтобы привести свои мысли в порядок. Столько всего хотелось рассказать. Особенно маме. Хотелось сказать ей, что он стал здоровым и сильным, хотя она постоянно говорила ему, что он не вырастет, потому что не ел кашу. Что Хоупи-хён всегда о нём заботился, хотя она всегда ругала Хосока, когда с младшим что-то случалось. Что она может гордиться им, как всегда об этом мечтала. «Мамочка, как ты...» Чонгук не знал с чего начать, но написав первые слова, уже не мог остановиться. Хоть это и было много лет назад, и ему казалось, что он уже давно забыл, но сейчас все детские раны раскрылись и кровоточили, вырываясь наружу потоками слёз. Ему стало необходимым изложить все те несказанные, похороненные где-то в сердце слова, что ложились на бумагу. Чон писал торопливо, бессвязно, спешил сказать, как можно больше и, глотая слёзы, продолжал писать, чтобы успеть. Ему мерещилась улыбка мамы и её тёплые ладошки, которые нежно гладили его по голове. Ласковый голос, что шептал: «Гукки» – так его называла только мама. «... передавай привет папе. Это твой сын – Чон Чонгук, и я люблю тебя. Прости, что не говорил этого раньше». Дописав, он не глядя и не перечитывая, засунул бумагу в конверт и побежал обратно к берегу, где с минуты на минуту должна была начаться церемония похорон. Чонгук успел вложить своё письмо в сумку к гонцу, и смотрел, как каноэ спустили на воду, и оно поплыло в сторону заходящего Солнца, прямо в страну Небес. — А моё письмо дойдёт? Я забыл написать адрес! – парень начал паниковать и теребить Намджуна за руку. — Дойдёт, – серьезно кивнул Джун. — Быстрые Ноги был лучшим гонцом племени. Он всё сделает как надо, это его работа.* * *
Через неделю, когда сумерки уже сгущались, Чон работал с другими индейцами, сажая зёрна кукурузы, но вдруг он услышал непонятный крик мальчика, отчего все люди в селении побежали к жилищу Вождя. Дождавшись Намджуна, они направились в центр, к алтарю, где на камнях были разложены странные предметы. Ким, послушав Сидящего Быка, ярко улыбнулся, повернувшись к Гуку: — Я же говорил, что Быстрые Ноги был лучшим из гонцов! – и, взяв за руку парня, подвёл его к лежащим предметам. — Видишь, он не только доставил письма, но даже передал нам ответ! Чонгук немного не понимал Джуна, но тот пояснил, что гонец из другого племени, живущего далеко внизу по течению реки, пару дней назад, в прибрежных кустах нашёл мокрую сумку. И по узорам определив племя, принёс её сюда. Гук смотрел, как радостные местные индейцы подходят к камням и, находя своё, бывшее когда-то послание, искренне улыбаются или плачут. Часть ягод раскисла или отвалилась, но дикари всё равно счастливо забирали назад свои послания. Чон, молча нашёл своё одинокое письмо и, отправившись к реке, сел у берега и развернул конверт. Бумага расползалась в пальцах, и кое-где рвалась, чернила растеклись, и ничего было уже не разобрать. Но вдруг он заметил различимые, слегка расплывшиеся, но чётко видные на письме: «... гук и я люблю тебя...» Душа Чонгука буквально закричала, сердце колотилось так, что гудело в ушах. Он закрыл глаза и, обхватив себя руками, заплакал. Он позволил долго сдерживаемым эмоциям вырваться наружу вместе с бесшумно текущими по щекам слезами. Гук услышал, как кто-то подошёл к нему и увидел севшего рядом Тэхёна. Снова он, с его безгранично понимающим взглядом. И, не сдержавшись, парень сорвался на индейца: — Почему... вы ведь дикари... – кричал парень, не подбирая слов. — Но почему у вас всё такое... такое... – и понизив голос, устало выдохнул: — Почему? – Гук пытался сдержаться, ведь в последний раз он плакал тогда, когда ему было восемь, уже очень давно. Но здесь, в этом племени дикарей, он срывается уже во второй раз. Будто его эмоции ничего не сдерживает, и он даёт им волю. В Чонгуке боролись смешанные чувства. Как цивилизованный образованный человек он понимал, что это ни что иное, как совпадение. Случайность. Что воды просто нечаянно смыли весь текст, оставляя эти буквы. Но как можно было это объяснить бешено колотившемуся сердцу и маленькому мальчику, где-то в глубине души, что это неправда? Что иронией судьбы воды не тронули именно эти слова, написав на письме обращение к Чону. Как разумно объяснить это волшебство? Тэхён смотрел, как этот странный парень что-то непонятно кричал, а потом, низко опустив голову, начал всхлипывать. — Харуука дзе маина, эмитова куара маина – хэбора та. (Чтобы лучше стало дышать, чтобы не давило сердце – плачь), – тихо прошептал индеец и взял в свои тёплые руки холодную ладонь Чонгука. Парень поднял свой взгляд и в темноте наступающей ночи увидел эти слитки золота. Чону вдруг показалось, что он бы всё равно разглядел эти глаза, даже без света, даже в кромешной темноте без единого лучика, просто потому, что они освещали всё вокруг. Гук поддался вперёд и осторожно поцеловал Тэхёна в самый краешек губ, в уголок согревающей, словно Солнце, улыбки. Индеец захлопал глазами, отчего его длинные ресницы затрепетали, и он смущённо поднял свой взгляд на ночной небосвод. Чонгук тоже посмотрел вверх и вдруг подумал, что последний раз видел звёздное небо чёрт знает когда, хотя всё время оно было прямо над головой – достаточно было поднять её. Луна ещё не взошла, но звёзды уже начали появляться. Их было очень много. Они сверкали по всему небу как алмазная пыль и осколки сапфиров. Вот так они и сидели. Тэхён положил свою голову на плечо Гука, а Чон в своей руке крепко сжимал тёплую ладонь индейца. Сидели в тишине. Но к чему слова, когда на небе звёзды?
