Шёпот ветра

      — Намджун, – позвал Чонгук, когда они ели в жилище. — Я хотел спросить, как вообще получилось, что ты оказался здесь?       Ким оторвался от своего куска сушёного мяса бизона, услышав вопрос парня. Воспоминания вновь нахлынули на него, и, отложив в сторону глиняную чашку, он тяжело вздохнул.       — Почему Сокджин-хён вообще решил поехать сюда, и почему ты отправился вслед за братом?       — Братом? – недоумённо переспросил Джун. — Мы с ним не братья.       — А как же...       — Мы очень дальние родственники. Настолько, что уже и не скажешь, что у нас одна кровь. – Намджун задумался и продолжил: — Я из бедной семьи, а мой отец всегда хотел разбогатеть, но на мою учёбу у нас не было денег, и ни в какую школу сына простого крестьянина не принимали. Тогда отец вспомнил о существовании далёкого родственника-учёного, который жил в столице, и поэтому меня маленьким мальчиком отправили к нему на обучение.       — Вот как, – протянул Чон. — Я всегда думал, что вы родные.       Ким тепло улыбнулся:       — Это потому что хён ко мне очень хорошо относился.       Джун вспомнил красивое лицо Сокджина, что всегда улыбался ему и готовил всякие вкусности.       — А как вы оказались здесь?       — Его религией была наука, а он был моим пророком, – тихо прошептал мужчина. — Его действительно интересовала культура этого народа и флора этих земель, поэтому услышав об экспедиции из нашей страны он собрался в путь, а я не мог не последовать за ним.       Что-то в голосе и во взгляде Кима было такое, что Чонгук засомневался: была ли любовь эта братская?       — Но почти весь экипаж скончался ещё в пути, поэтому ступили на берег всего несколько выживших, – продолжал Джун. — В поисках людей мы зашли в лес и наткнулись на это поселение. В то время они воевали с другим племенем и, увидев нас, они испугались, но сразу убивать не стали, а решили провести обряд церемонии, который проходил ты, – мужчина посмотрел на парня и, получив кивок в ответ, заговорил дальше: — Нас было десять, и испытать они решили всех. Но когда они подожгли траву, Сокджин-хён догадался, что она не простая, поэтому перед самым началом задержал дыхание, и остался стоять единственным, в то время как мы все слегли от удушающего действия. Вот так они и посчитали его достойным.       — Очень умно, – хмыкнул Чон, про себя подмечая, что он не додумался до этого. — А ты как перенёс это? Получается ведь, что остальные так и не поднялись с колен?       — Да. Остальные остались под действием галлюцинаций, – но на этих словах Ким замолчал, вспоминая тот день.       Когда он думал, что умрёт, то мутнеющим взглядом поймал фигуру Джина и его глаза, которые безмолвно даровали поддержку и просьбу держаться.       — Не знаю, – протянул он. — Просто я тогда увидел лицо хёна и понял, что не могу умереть. — А ты сам? Как ты смог выдержать?       — Я... – Гук осёкся, не успев начать. Почему-то неловко было говорить, что на него тогда смотрели янтарные глаза, в отражении которых он видел себя – сильного и свободного. Которые вдохнули в него силы. Но подумав, что может сказать такое Намджуну, тихо выдохнул: — Благодаря Тэхёну.       — Кому? – не понял Джун.       — Утренняя Звезда – Тэхён, – повторил Чон. — Он тогда смотрел на меня, и что-то во мне прояснилось, что помогло разогнать всю тьму и встать на ноги.       Ким не знал, что ответить. Он был очень удивлён.       — Ты дал ему имя нашего народа?       — Индейское имя я не могу произнести, а Утренняя Звезда слишком длинное, – замялся Гук. — А мы с ним сблизились.       Намджун промолчал. То, что следопыт и Чонгук стали общаться, он уже заметил. Да и не он один, а все в селении видели это.       Утренняя Звезда стал меньше бывать в лесу, он всегда ходил за водой вместе с Чоном. А несколько дней назад Джун заметил, как эти двое смеялись, разукрашивая краской жилище индейца.       Мужчина хотел сказать кое-что парню, но тут его перебили:       — А как получилось, что ты стал одним из племени?       Ким снова нахмурил брови, отчего на лбу проступили морщины:       — После того, как нас приняли, мы стали жить вместе с индейцами. Но через два года хён умер, – руки Намджуна задрожали, и он постарался прокашляться от стоявшего в горле комка нахлынувших эмоций. — Ещё во время плавания он тоже подхватил какую-то болезнь, но от того, что нужных лекарств не было, ему становилось всё хуже и хуже. Хотя, несмотря на это, он тогда отправился на войну вместе с воинами против другого племени, отчего и погиб в бою.       Чонгук поразился рассказу об этом бесстрашном учёном, друге его отца. Когда он был маленьким, и по рассказам Хосока, ему всегда казалось, что этот мужчина был словно принцессой, но он никак не ожидал такого мужества.       — Так как я был ещё молод, хён приказал мне оставаться в селении, но и на деревню тогда напали, – продолжал свой рассказ Ким. — Враги всё равно пробрались сюда и собирались убить семью Вождя, но мне удалось спасти их, выведя в лес. А когда наши воины вернулись обратно, я понял, что сердце хёна припало к Земле, а Вождь, узнав о моём поступке, выдал мне свою среднюю дочь и даровал имя «Пэхэна» – Потерянный Брат, принимая меня к себе в семью и племя.       Джун вновь погрузился в свои мысли, вспоминая тот ужасный день, когда Сокджина не стало.       Он тогда тоже хотел уйти вслед за ним, но остановило его то, что хён всю жизнь мечтал о том, чтобы написать заметки о неизвестных людях, дикарях, как считало общество Старого Света.       Его хён жил этим делом, и посвятил всего себя этому странному народу. И Намджун был просто обязан жить и продолжать дело Сокджина.       Но с того самого дня Ким не жил, а просто существовал.       Вот уже как пятнадцать лет существовал и писал хёну обо всем, что он узнавал о жизни индейцев. Писал, о чём молчал. Обо всём, что его окружало, о чём не мог сказать другим. Намджун писал всё, что знал, а после – отправлял эти страницы Джину.       Ведь он их читает.       — Так как тогда с нами плыли такие же учёные и проповедники, то на корабле больше всего было чернил, бумаг и книг, – снова заговорил Джун. — Я стараюсь их экономить, используя только для писем хёну. В основном, пишу углями на шкурах. А те книги, – указав на большую стопку, стоящую в стороне, сказал он, — я уже знаю наизусть. Всегда перечитываю и переписываю, для того, чтобы не забыть наш язык.       Чонгуку стало жаль мужчину, он не представлял, какого это быть одному среди чужого народа и иметь только бумагу, что создавала призрачное единение с умершим хёном.       — Ты можешь взять мои листы, – предложил он. — Да и, как я уже говорил, на корабле, на котором мы приплыли, есть ещё запасы.       Намджун оторвал свой взгляд от созерцания пустого пространства и удивлёнными глазами посмотрел на парня.       — Правда?       — Конечно. Это пустяк.       Для Кима это не было пустяком. Чернила не были проблемой, так как он научился делать их на основе сажи, или на основе чернильных орешков дуба, которые добывал ему следопыт. Но бумага была очень ценной. Заполненные семь сундуков уже закончились за столько лет, хотя он старался писать очень компактно, и не всегда передавал свои послания хёну. В эти похороны это были последние листы, и он очень переживал о том, что в следующий раз Сокджин будет ждать его рассказа, но так и не дождётся.       Чонгук, достав из своей сумки пачку перевязанных листов, протянул её сидевшему рядом мужчине.       — Как-нибудь я схожу на корабль и принесу ещё.       Намджун сморгнул слёзы радости, что проступили от небывалого облегчения. Ведь теперь он снова сможет писать хёну, тем более, ему есть что рассказать.       — Спасибо, – искренне улыбнулся он, отчего на его щеках проступили милые ямочки, которых Чон раньше не замечал. — Кстати, вы ведь не одни приплыли на корабле, но почему здесь вас только трое, где остальные? – решил спросить Ким то, что давно его интересовало.       Улыбка на лице Гука застыла, и он лихорадочно начал думать, что ответить.       — Заинтересованных в культуре нас только трое, остальные же приехали к тем людям в селении на берегу, которые были здесь до нас. Вы ведь их встречали, – Чонгук старался говорить серьёзно, чтобы его голос не выдавал волнения от такого внимательного взгляда Джуна.       — Да. Я их помню, – кивнул мужчина в ответ, а затем снова заулыбался. — В любом случае, ты не представляешь, как я удивлён и рад, что сын господина Чона сейчас сидит здесь со мной, приплыв сюда, чтобы узнать о культуре теперь уже моего народа.       Чон выдавил из себя ответную улыбку, чувствуя себя при этом очень мерзко.       Он врал. Лгал человеку, который был ему искренне благодарен. Врал народу, который теперь казался ему не таким ужасным, каким он считал их в начале.       Но парень думал, что ещё не время раскрывать своего истинного намерения. Всё же, их пока не приняли к себе полностью. И сейчас, ему почему-то хотелось действительно узнать об индейцах больше, чтобы потом искренне сказать, что он хочет вести с ними торговлю не как с дикарями, живущими на богатых землях, а как с равными торговцами и владельцами этих самых богатств.       Как с равными людьми.       Чонгук поднялся, желая чуть пройтись и успокоить свои мысли, но его остановил серьёзный голос Намджуна.       — Чонгук. Насчет Мати... Хм, Тэхёна, – исправился он, и заглянув в глаза парню, твёрдо произнёс. — Научись ходить по снегу, не оставляя следов, – а затем сам вышел из жилища, погрузив парня в недоумение.       Чон понятия не имел, о чём хотел сказать Ким. Этот мужчина, видимо, прожив с индейцами уже долгое время, говорил непонятными двусмысленными фразами.       Прошлой ночью он долго писал что-то на единственном оставшемся листке бумаги Сокджину, при этом проговаривая всё вслух:       «... Судьба пыли довольно печальна, хён. Ведь нет ни одного человека, который бы видел в ней нечто ценное. Не знаю, возможно ли это, но что если у пыли была бы какая-то отличительная особенность... Как думаешь, собралась ли пыль со всего мира в одном месте, чтобы построить город для пыли, страну для пыли? Был бы наш мир чист и приятен без пыли? Я не знаю. <...> Интересно, каким цветом пылинки я являюсь для Вселенной? И снова, я провожу эту ночь, сдувая очередной одинокий день, как пыль».*       Гук не помнил всего монолога, потому что ему были непонятны философские мысли Джуна. Как и непонятны эти слова.

* * *

      «При чём тут следы на снегу и Тэхён? Сейчас ведь вообще лето», – парень продолжал думать об этом, когда, проходясь по селению, услышал знакомый голос.       — Джонгуг! – весело позвал его следопыт, всё ещё произнося его имя с грубым акцентом.       — Тэхён, – в ответ сказал Чонгук, при этом подмечая, как губы индейца разошлись в довольной прямоугольной улыбке. Кажется, ему понравилось это имя, и то, как произносил его Чон, ведь слыша его, следопыт каждый раз ярко улыбался.       — Уматабэ та мира хоу дэнагора? (Пойдёшь со мной к водопадам?), – Тэхён что-то спросил у Гука, но видя, как парень непонимающе смотрел на него, просто взял чужеземца за рукав его белой рубашки и повёл в сторону начинающейся рощи.       Странно, что они не знали языка друг друга, но при этом каждый продолжал всегда говорить или спрашивать, будто бы другой мог что-то понять.       Чонгук выдернул свой рукав и бережно взял Тэхёна за тёплую руку, переплетая пальцы, отчего индеец снова смутился. Он не знал, было ли это обычным делом среди народа этого чужеземца, поэтому не хотел показаться грубым, когда этот парень вот так брал его за руку или осторожно целовал куда-то в щёку.       Но никто и никогда не касался Тэхёна так, как делал это Чон.       Отчего индеец каждый раз, прикрывая глаза, мысленно произносил: «Если бы ты знал о тех ожогах, что оставляют прикосновения твоей кожи к моей...»       Они шли по тропинкам тишины и безветрия. В зелёной чаще густого леса слышалось только осторожное перепархивание птиц. Несколько раз они выходили на небольшие полянки, где росли холодные белые грибы, земляника, лиловые колокольчики; дрожали листья величественных деревьев или пробегали занятые ёжики.       Чонгук не имел понятия куда они идут, а лишь наблюдал, как Тэхён бегал от одного куста с ягодами к другому и бережно срывал спелые плоды, кладя их в свою небольшую сумку. Иногда он останавливался и что-то подбирал с земли: цветок, лист, камушек, веточку, травинку. И принимался внимательно разглядывать, так, словно с головой уходил в жизнь ветки или в судьбу опавшего листа.       Гук издалека поглядывал на следопыта, подмечая как в его волосах путаются лучики солнца, а в глазах переливается ясное небо. Парень не понимал, почему этот индеец так восторженно за всем наблюдал, будто бы это не он вырос здесь.       Тэхён действительно был иным...       Как сладкое лакомство была для него роса утра, освежавшая его загорелую кожу; дуновение ветра, нашёптывавшее ему в уши колыбельные напевы; наступление ночи с её сонливою дремотой. И, казалось, индеец испытывал безмолвную радость всем своим существом. Подобно тому, как дерево сразу всеми своими ветвями погружается в сияющие небеса и ненасытно втягивает в себя и ветер, и теплоту, и тени, так и он впитывал в себя природу, живя полной и вольной жизнью.       И если Тэхён каждый раз был так восхищён атмосферой малахитовой чащи, то Чон вдруг подумал, что в следующей жизни хотел бы быть лесом.       Тэхён стоял в воде и что-то увлечённо пытался рассмотреть в прозрачных горных течениях. А Чонгук сидел на скалистых камнях около бурных потоков небольшого ряда водопадов, рассматривая на горизонте величественные горы.       — Знаешь, я встречал лето двадцать три раза, но это самое тёплое, что было за всю жизнь, – тихо заговорил парень. Гуку было важно поделиться с индейцем своими мыслями, хоть он и не поймёт ни слова с того, что Чон говорит. — Кажется, что предыдущие лже-лета были зимами, выкрашенными в бледно-зелёный. Раньше даже небо без единого облака казалось мне холодным, – он замолчал, глядя в ответ во внимательные глаза. — Может, это и хорошо, что ты меня не понимаешь, а то было бы неловко – тихо ухмыльнулся парень. — Это прозвучит странно, но когда ты касаешься меня – всё вокруг становится цветным. И тогда я закрываю глаза в ледяном мире, но стоит тебе взять меня за руку, то открываю я их уже в ярко-зелёном, солнечном, тёплом. Из-за тебя моё сердце стало разноцветное, – Чонгук посмотрел, как Тэхён стоял в воде, намочив низ брюк и края закатанных рукавов, и непонимающе ему улыбался.       — Я понял, что в моём мире, откуда я приплыл, мало красок, – продолжал Чон. — Нет, они там есть. Но они какие-то тусклые... Бесцветные.       Парень всё ещё наблюдал, как индеец, внимательно его слушая, уселся на камень торчащий, прямо из воды.       — А тут всё такое яркое... – Гук осёкся, а потом, немного подумав, удивлённо посмотрел на Тэхёна. — Хотя я никогда не смотрел на звёздное небо у себя дома. Может, там оно такого же цвета? Всё верно, – тяжело вздохнул Чон. — Люди в моём мире редко поднимают головы.       Чонгук шагнул в воду прямо в мягких кожаных сапогах, утопая в ней по колено.       — Наверное, это и делает тебя особенным, – приближаясь к индейцу, прошептал он. — Быть может, твои глаза впитали луну и звёзды от того, что ты так часто смотришь на небо? Когда я впервые увидел тебя, то сразу заметил неземное сияние в них.       Тэхён удивлённо отодвинулся назад, когда этот чужеземец приблизился к нему вплотную, заглядывая в его глаза.       — Они излучают свет и тепло для меня, – выдохнул Гук куда-то в губы следопыту.       Но после дыхание перехватило, он обнял Тэхёна нежно, осторожно, одной рукой обвивая талию, а другой, всеми пальцами зарываясь в мягкие волосы цвета красного дерева, ласково поглаживая от шеи к затылку. И так и замер, прижимаясь всем телом. Чону захотелось застыть так навечно, ничего другого не делать – главное не отпускать. Такое состояние не опишешь.       Чонгук не знал его. Никогда раньше он его не испытывал.       И когда он задумался над этим, вдыхая лесной запах Тэхёна, то первое слово, которое остро кольнуло в районе сердца:       Нежность.       Чон чувствовал, как медленно распространялось изнутри согревающее тепло. А потом лёгкая грусть чуть стиснула горло. И сразу же радость. Радость до того дикая, что ему вдруг захотелось закричать, распугивая всех зверей вокруг. А после ласковое, всё длящееся и длящееся волнение. И ему нестерпимо нужно было поцеловать Тэхёна.       Почувствовать его вкус.       Он бережно коснулся рукой обласканной солнцем кожи лица индейца и большим пальцем погладил мягкие пухлые губы. Ощущая, как следопыт обвил его шею влажными руками, Гук наклонился, накрывая его губы собственными, сухими, сплетая дыхание воедино.

* * *

      Вот уже на протяжении месяца Чонгук и Тэхён ловили взглядом падающие звёзды и загадывали одно желание на двоих, хоть и на разных языках. Вместе спускались к водопадам, к буйно срывающимся водным потокам с гор. Вместе уходили навстречу утреннему Солнцу, пробивающемуся сквозь зелёные верхушки деревьев, и вместе встречали лесные сумерки, когда изо мхов тянуло сыростью, а вокруг загорались светлячки.       Чон не находил себе места. Он не понимал, как этот златоглазый индеец начал занимать все его мысли в голове: ведь Тэхён был последним, о чём Гук думал перед сном, и первым – пробуждаясь ото сна.       Раньше, там, дома, Чонгук уже влюблялся, но те чувства совершенно не были похожи на эти, которые он ощущал к следопыту. Эти были гораздо сильнее. В отношении к нему не было иссушающей страсти, не было безумств, Тэхён не был пожаром – он был тёплым огнём очага, мягким светом свечи.       Тишина, нежность, забота и ласка – это то, что Чон чувствовал к нему. Это было похоже на то, что заплутавший человек, проходя по бескрайним холодам Северного Полюса, увидел стоящую избу, готовую принять и согреть своим теплом. Было похоже на то, что одинокий странник наконец нашёл свою обитель.       Тэхён казался ему домом.       Они не понимали друг друга, но они ни на мгновение не прерывали взгляда, и оба задыхались от того, что говорили их глаза.       Они слушали то, о чём молчал другой.       Сейчас Чонгук беспокойно шёл к жилищу Намджуна после выполненной работы по селению.       Он волновался.       Странно, хоть последнюю неделю они практически не виделись с Тэхёном, потому что Гук уходил на рыбалку, отлавливая с рыбаками непокорных лососевых в буйных течениях, но следопыт часто находился в их типи, проводя время с Намджуном.       — Мэйэра та гоада. (Спасибо тебе), – Чон остановился в нескольких метрах от жилища, когда увидел улыбающегося и выходящего из него Тэхёна.       — Мэйэра та гоада уми эйьяна хомиту эсмине. Данатми кооарым итула та. (Тебе спасибо за эти шишки, у меня как раз заканчивалась краска. Скажи, если я могу ещё чем-то помочь тебе), – следом за ним вышел Ким. Чонгук плохо слышал, о чём они говорили, но даже если бы был рядом, всё равно не понял бы.       — Дэна ко миугая накпэна матоеру миту... (Ну, вообще-то есть то, что я хотел бы узнать...), – Гук увидел, как Тэхён что-то произнёс, низко опустив голову, а затем резко поддался вперёд и прикоснулся своими губами губ Джуна в лёгком поцелуе.       Намджун в полном шоке оттолкнул следопыта, но, не успев ничего сказать, тут же получил резкий удар в челюсть от появившегося, словно ниоткуда, Чонгука.       — Какого чёрта тут происходит?! – разъярённо кричал парень.       — Я бы тоже хотел это знать... – в ответ простонал Джун, растирая онемевшую щеку и выплёвывая изо рта сгустки крови. — Это у твоего Тэхёна надо спросить! Хэроима куна гона та? (Что ты творишь?)       На следопыта уставилась пара абсолютно злых глаз, и если чёрные смотрели взбешённо, то карие удивлённо.       — Дэна нору махапка нэ! Мииу эхора махапка вэлопа итиками дэна уоваму эно тимаку та Пэхэна симанола. (Я ничего такого не хотел! Просто он меня так целует и я хотел узнать, принято ли это у твоего бывшего племени, Пэхэна), – Чон смотрел, как Тэхён в панике размахивая руками и указывая на него, что-то объясняет Намджуну. Гук сейчас был очень разозлён, и он свирепо посмотрел на мужчину, ожидая от него перевода.       — Он говорит, что это был просто научный интерес, – опуская часть о пристрастиях самого Чонгука, произнёс Ким.       Чон что-то сердито пробурчал и, схватив Тэхёна, потащил его из селения, оставляя побитого Джуна проверять сохранность зубов.       Парень не знал, зачем он ведёт индейца в сторону леса, просто ему нестерпимо захотелось остаться с ним наедине. Спрятать от посторонних глаз. Уже не в первый раз Чон видел интерес к Тэхёну со стороны девушек, а эта сцена с Намджуном окончательно вывела его из себя.       Он ревновал.       Он всегда наблюдал издалека, как молодые индеанки снуют около типи следопыта, принося ему еды или тёплой шкуры, пытаясь обратить на себя внимание и заигрывая с красивым соплеменником.       И это бесило Гука.       Тэхён казался ему любовником природы. Будто бы для него она вязала кружева своей листвы, для него готовила спелые сочные ягоды, его одаряла запахами пряных трав и диких цветов, для него заставляла петь птиц, стрекотать насекомых и разливаться сладкими соками стволы прогретых деревьев.       Будто природа была влюблена в него.       Но Чонгук хотел его себе, всего целиком. Ему казалось, что он проигрывает. Будто он сжимал в кулаке тёплый, золотой и никому не принадлежащий прибрежный песок, но чувствовал, как он высыпался именно из его руки.       Он хотел, чтобы Тэхён принадлежал ему.       Индеец плёлся за возмущённо шагающим парнем и думал, какую глупость совершил.       Если бы он знал, что поцелуи и прикосновения в племени этого странного чужеземца имеют такое же трепетное значение как и в его, то он бы ни за что не стал целовать Пэхэна.       Но следопыт боялся.       Он боялся понять всё не так, слишком привязаться, ждать этих ласк и влюбиться.       Но когда он понял, что уже поздно, и он уже не может не видеть этого парня, не может не плавиться в его объятиях и не может успокоить бешено колотящееся сердце рядом с ним, Тэхён захотел проверить. Узнать, что значат все эти поцелуи в его народе, чтобы не выглядеть в итоге самообманутым дурачком.       — Джонгуг, – тихо позвал он его, когда они ушли уже достаточно далеко вглубь леса.       Чон остановился, глубоко выдыхая и, отпустив покрасневшее запястье следопыта, повернулся к нему лицом.       — Эта тибе, – с сильным акцентом произнес Тэхён на языке Гука, удивляя последнего.       Индеец вытащил из своей набедренной сумки странный украшенный круг.       — Лавец Снов, – вспоминая все разученные слова с Пэхэна, с трудом проговаривал следопыт. — Амулет от злых духав.       Тэхён протянул его в руки Чонгука, что неверующими глазами смотрел на него, а затем, улыбнувшись парню, добавил на своём языке то, что не мог сказать:       — Бааваджэ нагораба та горахал. Укаро нитика мо тикарона элоган Марахора хууб годо туэ. (Повесь его около себя. И тогда злые и страшные сны запутаются в его паутине и с первыми лучами Солнца рассыплются), – индеец счастливо улыбался. — Дэна мирако дома та. (Я сделал его для тебя)       Ещё неделю назад Тэхён начал создавать этот талисман из самых прочных ветвей ивы, чтобы сделать из них круг. Плёл центр из самых прозрачных сухожилий. Он старался над ним, как ни над одним другим амулетом, которые он делал на правах будущего Шамана для остальных жителей деревни. Он хотел, чтобы этот был самым лучшим. Самым красивым.       Чтобы украсить его, он ушёл на три дня в предгорья, дабы найти там орлиное гнездо и вплести перья именно этой великой птицы. Хотя все остальные Ловцы Снов он дополнял перьями фазанов.       Тэхён хотел, чтобы амулет Чонгука был самым сильным. Чтобы он был из Орла. Ведь только эта величественная птица могла подниматься к небу выше всех остальных. Могла ближе всех приближаться к Солнцу и звёздам.       Каждое предрассветное время, когда на Небосводе уже не было Луны, но загоралась утренняя звезда, его покровитель, он пел самые древние песни Великих Духов, прося их наделить этот талисман своей силой.       Чон смотрел на подарок, сделанный Тэхёном и не мог поверить, что держит его в руках. Он точно знал, что следопыт сделал его сам, ведь он видел такие амулеты в его жилище. Но этот был не похож на остальные. Он был больше и... красивее.       — Тэхён, – прошептал Гук, пытаясь сдержать вырывавшиеся наружу эмоции. — Спасибо, – притянув парня к себе и поцеловав его в губы, прохрипел Чонгук. — Спасибо.       Чон тоже пытался вспомнить слова благодарности на языке Тэхёна, и, отстранившись от парня, произнёс:       — Мэйэра.       Услышав родное слово от Гука, индеец улыбнулся ещё ярче, согревая своей тёплой улыбкой.       Но разлившуюся тишину прорезал резкий раскатистый гром. Молния рассекла небо, и тотчас крупные капли дождя забарабанили по листьям. Снова загромыхало, облака разорвались, и разразился страшный ливень. Дождь полил целыми полосами, хлеща по деревьям леса частым дробным звуком.       — Ококатана Думатака уваахаба сами такаро (Дух Грома снова поливает свои звёзды), – подставляя лицо под крупные капли шептал Тэхён, отчего фиолетовая краска начала стекать по его щеке вниз по подбородку.       — Тэхён, тут льёт как из ведра! Иди сюда! – звал следопыта Чонгук, спрятавшись под раскидистой веткой могучего дуба.       Индеец посмотрел на скрывшегося парня и недовольно приговаривая, пошёл в его сторону:       — Хэмари тона рува минаими та! Микуува итикунаро долами дэха тимву (Хватит ждать, когда закончится гроза! Научись танцевать под дождём), – беря за руку парня и выводя его под ливень, говорил Тэхён.       Чону никогда не нравилось мокнуть. Да это вообще мало кому нравилось. Но сейчас он жалел, что не делал этого раньше. Хотя бы один раз за всю свою чёртову жизнь он обязан был промокнуть! А ведь всего-то нужно было сделать первый шаг.       Главное чтобы кто-то смог протянуть руку и вытащить тебя из твоего укрытия.       Следопыт смотрел, как Гук начал улыбаться, подставляя лицо под потоки, и запустив руку в его мокрые чёрные волосы, признался:       — Дэна нуука иматхитаб! Хуро аитима тоганако, тиамэ маката... Хэрво мивако горавэ тими нэхо. Дэна тивами нуука та. Васако такхэ удэба, урэ ваками донкго та, дэна тивам увудху васако имитуног бонэро. Пимаку варима тикахо каау, микау вэхэна тиу. Кхоуи мааока наруна та? (Мне так нравятся тучи! Они такие загадочные... Если бы они были людьми, именно с ними я постарался бы познакомиться поближе. Ты для меня похож на тучу. Кажется, что вот-вот и ты тоже, словно ливень, прольёшься в мою душу и оставишь на ней следы своего пребывания. Но, знаешь, что самое прекрасное?), – Тэхён счастливо уставился на такого красивого Чонгука и выдохнул: — Тоо катарха итикунаро маката. (Во время дождя везде пахнет небом), – ему было всё равно, что Чон не понял ни слова, самое главное, что он произнёс то, что было у него на сердце.       Они начали танцевать под дождем – прыгали как безумцы; смеялись громко-громко; считали капли, сбиваясь со счета, ловили их языком, запоминая их вкус. Гармония звонкого смеха двух глубоких голосов заполняла собой весь изумрудный лес.       — Таха итикунаро миода митинка савахабхэ. Дэна мииа та сууб. (Дождь делает улиток счастливыми. Как я вижу, и тебя тоже), – прыгая рядом с Гуком, весело кричал Тэхён.       Чонгук никогда не думал, что будет делать нечто подобное. Он никогда не представлял себя одним из тех, кто любуется луной, или часами сидит уставившись на воды или рассвет. Он никогда не думал, что будет одним из этих...       Ну... Странных людей.       Но, сейчас, ему нравилось стоять вот так, ощущая, как вода просачивается сквозь рубашку и впитывается в кожу. Чувствовать землю, размякшую под ногами и вдыхать запах мокрых каштанов и понимать всё то, о чем говорится в книгах, жанр которых он никогда не любил. Он был насквозь пропитан яркими эмоциями, о которых не знал раньше. Кажется, он теперь навсегда полюбил дождь.       Чон ухватил следопыта за руку и притянул к себе, а индеец лишь сильнее прижался к нему.       Так они и стояли, обнявшись под ливнем.       Тэхён выдыхал куда-то в шею Чонгука, а тот слышал, как по зелёным листьям деревьев барабанило вдруг нахлынувшее счастье.