Шёпот ветра

      Прошло уже три месяца с того момента, как Чон пришёл в поселение дикарей.       И за всё это время он почувствовал, как изменился. Индейцы говорят, что перемены – это тропинка, которая берёт начало изнутри, из души человека. Что измениться можно только в случае, когда человек меняет расположение звёзд во Вселенной, находящейся внутри самого себя, независимо от внешнего мира.       И Чонгук был согласен.       За всю свою жизнь он никогда не менял ничего масштабней, чем цифры в отчётных документах их товарного оборота, но здесь, на этой земле, он менялся каждый день. С каждым восходом Солнца, с каждым дуновением ветра, с каждым тёплым летним дождём, с каждым моментом, когда на небе загорались звёзды, и сияла Луна. Всё это меняло его каждую секунду.       Ему казалось, что до этого он был слеп. Он никогда не видел, как ярко могут сиять небесные драгоценности. Спроси у него раньше: «какого цвета небо во время заката и рассвета?», – он бы ответил: «эм... красного?», – не замечая, на самом деле, всю палитру красок от жёлтого до тёмно-синего.       Там, дома, он часто размышлял о смысле жизни, не понимая, что жизнь пробегала мимо. Он так часто думал, что забывал на самом деле просто жить.       Ничего не искать, а просто улыбнуться и вдохнуть полной грудью, заполняя лёгкие запахами лета.       У индейцев же всё намного проще. Они видят радость в каждой мелочи, на которую люди из его мира даже не обратили бы внимания. Они воспринимали и чувствовали всё совершенно по-другому. Каждый пустяк был для них целой каплей счастья в море жизни. Они считали, что у каждого человека есть своё море. У кого-то пресное, у кого-то солёное. У одного мёртвое, а у другого полное рыбок. У кого-то мутное, а у кого-то с прозрачными водами. И каждый сам выбирал, какими капельками наполнять море внутри себя.

* * *

      В один из дней, когда люди закончили уборку початков кукурузы, провели сбор смородины, крыжовника, яблок и ежевики. В такой день, с наступлением вечера, в жилище зашёл радостный Намджун.       — Чонгук, – улыбаясь, позвал он парня. — Вождь принял решение принять вас в наше племя.       Чон поперхнулся ягодным чаем, услышав это известие. На протяжении почти трёх месяцев он и двое его людей жили бок о бок с индейцами и неустанно работали вместе с ними, и теперь, наконец, они хотят принять их полноправно.       — Правда?! – Гук вскочил на ноги, подбегая к мужчине и хватая его за плечи.       — Да, – продолжал улыбаться Ким. — Сидящий Бык говорит, что особенно доволен твоим отношением к нам, – на этих словах Джун замолчал, а затем внимательно посмотрев на парня, произнёс: — Мне кажется, что ещё немаловажную роль сыграло твоё тесное общение с Матитакаро. Он ведь очень уважаем.       Энтузиазм Чонгука немного поубавился. Он, конечно, понимал, что не заметить то, как они стали близки, было невозможно, но он всегда старался проявлять свои чувства, когда они были наедине, чтобы у Тэхёна не было проблем из-за него.       — В любом случае, церемония назначена на сегодня. Тебе лучше подготовиться, – хлопнув в ладоши, изрёк Намджун и, видя, как Чон собрался покинуть жилище, остановил его. — Тэхён уже знает об этом. Так что займись собой.       С наступлением темноты в поселении зажгли факелы. Все люди, как и в первый день, собрались около типи Вождя, прямо перед алтарём и двумя деревянными столбами.       Гук шёл к самому центру в сопровождении Джуна.       — Надеюсь, на этот раз будет без убийств и крови?       Мужчина усмехнулся, всё ещё отлично помня состояние парня после той церемонии.       — Ничего такого не будет. Только определят ваших личных тотемов* и выберут для вас индейские имена.       — Личных тотемов? – переспросил Чонгук. Всё же было ещё многое, чего он не знал об индейцах.       — Твой животный покровитель. Сейчас всё поймешь, – просто изрёк Намджун, хотя Чон вообще ничего не понимал.       Они подошли к центру алтаря, где уже стояли боцман и штурман в компании воинов, у которых они жили.       Все трое чужеземцев встали точно посередине, ожидая появление Вождя. Люди снова образовали чуть поодаль полукруг, Намджун же стоял недалеко от чужаков, намереваясь переводить обряд.       Когда один из охотников что-то протяжно запел, то из жилища вышел Сидящий Бык в сопровождении Тэхёна, который был одет в ритуальную накидку. Видимо, собираясь выполнять предназначенную для него роль Шамана.       Увидев родные глаза, что смотрели на него с теплотой, Чонгук немного успокоился. Он не знал, что сейчас будет, но Тэхён вдруг вышел вперёд и опустился на колени у самого алтаря, и только сейчас Чон заметил, что там, на земле, были какие-то рисунки.       Странные знаки были расположены вокруг большого, вычерченного на земле круга, в центре которого находились непонятные точки соединённые линиями. Следопыт что-то тихо прошептал, отчего все в селении замолкли и, набрав в руку песка, рассыпал его по земле.       — Намджун, что это? – парень не понимал, что происходит.       — Зодиакальный круг созвездий.       — Что? Созвездия? Они тоже про это знают? – Гук был очень удивлён. Он никак не думал, что дикари могут разбираться в этом.       — Чему ты удивляешься? – так же искренне недоумевал Ким. — Звездочёты существуют ещё с древнейших времён, а не были придуманы нашим цивилизованным обществом. Небо ведь над всеми одинаковое, и если у них другая религия, не стоит считать, что они в чём-то глупее.       Чонгуку стало немного стыдно за свои слова. Да, покажи ему это ещё три месяца назад, он бы удивлялся гораздо сильнее, считая этот народ абсолютно диким. Но сейчас он просто не ожидал, что они настолько продвинуты в астрологии.       — Дэна гоорами тоанке та. (Подойди ко мне), – позвал Тэхён.       — Иди, сейчас будут определять твоего тотема, – перевёл Джун, подталкивая парня вперёд.       Чон подошел прямо к следопыту, и взял в руки протянутую горсть земли.       — Мирикаву тоанке хэдаро та, – серьёзно глядя на парня, что-то произнёс Тэхён.       — Он спрашивает, когда ты родился, – повторил появившийся рядом Ким.       — Первого сентября. Год называть надо?       — Нет, год не надо, – ответил Джун, а затем, переведя взгляд на Матитакаро, произнёс: — Хуэна рооити туканакэ тими Куганираво (Он родился в первый день Месяца Падающих Листьев).       Тэхён, серьёзно кивнув, что-то снова прошептал, опустившись на колени и рассматривая рисунки. А затем протянул руку к Чонгуку.       — Тебе нужно бросить землю в Огонь, – пояснял всё Намджун.       Гук, приблизившись к зажжённому на алтаре Огню, кинул горстку песчаной земли, что держал в руке. Пламя тут же ярко вспыхнуло, отправляя в небо сотни искр, и Тэхён, видимо, прочитав в этом какие-то знаки, объявил ждущим людям и Вождю:       — Сакаами тотема – хэтуаминора бамитаго (Его тотем – бурый медведь).       — Поздравляю, – улыбнулся Ким. — Твой покровитель — гризли, бурый медведь.       К Чонгуку подошел Тэхён и надел ему на шею маленькую резную фигурку медведя на длинном кожаном ремешке. Он улыбался следопыту в знак благодарности, когда Вождь приблизился к ним.       — Ваала нэ маамо та... (Теперь твоё имя...), – но не успел Сидящий Бык договорить, как его перебил молодой Шаман.       — Дэна кахало маамо каами? (Могу я сам дать ему имя?), – Чон не понимал, о чём говорят два индейца, но увидел, как Тэхён ласково улыбнулся, произнося:       — Та маамо Накпэна нэ. (Теперь твое имя Вольный Орёл), – Гук почувствовал, как холодные пальцы следопыта коснулись его лба, оставляя там красной краской ритуальные рисунки.       Закончив с обрядом и освобождая место боцману Ли, к Чонгуку подошёл Намджун с задумчивым взглядом.       — Матитакаро сам решил дать тебе имя... Наверное, потому, что ты подарил ему своё.       — А что оно значит?       — Накпэна – «Вольный Орёл», – мужчина продолжал пристально разглядывать Чона, а затем изрёк: — Очень сильное и значимое имя.       Хоть Гуку и было интересно, почему оно считалось таким, но ему почему-то не захотелось обсуждать такой личный подарок Тэхёна.       Парень посмотрел на златоглазого индейца, что совершал обряд с его людьми, и не смог сдержать улыбки от того, что именно он подарил ему имя своего народа.       Новое красивое и дорогое ему слово.

* * *

      Глубокая ночь накрыла своей чёрной мантией землю, вокруг царила такая тишина, что было слышно, лёгкое журчание воды и как тёплый дым от костра ласкает доверчивые цветы гиацинта. Чонгук и Тэхён сидели молча, лишь вслушиваясь в потрескивание сгорающего хвороста. Над их головами – россыпь несметных сокровищ, мириады звёзд. Щедрая рука Великих Духов забросила монеты, драгоценные камни и целые слитки золота высоко в небо так, что они навсегда прилипли к небосводу, дочерна намазанному дёгтем. Серебряный, точно слепой, глаз луны уставился сверху на разложившихся у реки двух влюблённых. Такой внимательный и подавляюще-огромный лунный лик возможно увидеть лишь в полнолуние. От этого пристального взора звёзды срываются с неба и, обретя долгожданную свободу, уносятся за горизонт. Такие же звёзды-странники, звёзды-пилигримы. Звёзды, похожие на них.       Чон нежно провёл губами по загорелой шее следопыта, водя кончиком языка по пульсирующим венам. На вкус его кожа была такой же сладкой, как и на запах.       Тэхён приглушенно рассмеялся от жаркого дыхания и горячего языка, что щекотали его ухо, и чуть отстранившись от парня, осторожно поцеловал его в губы.       Чонгуку вскружил голову этот несмелый порыв индейца, и чувствуя, как желание обладать им разгорается внутри всё больше и больше, запустил руку под мешавшую кофту. Кожа у Тэхёна была мягкой, точно атлас, поцелованный Солнцем. Уложив следопыта на землю, усыпанную травами, Гук навалился сверху, снимая с него эту раздражающую одежду.       Чон стал осыпать поцелуями тело индейца, начиная с подбородка, спускаясь вниз к ключицам. Добравшись до напрягшегося живота, отчего на нем проступили кубики пресса, Чонгук провёл языком по нему, обводя по кругу пупок. Тэхён шумно выдохнул, когда парень положил руку на выступающий бугорок штанов, и начал аккуратно поглаживать возбуждение.       Индеец запустил руку в волосы Гука, ощутив острое удовольствие от того, как тяжёлые жёсткие пряди заструились у него между пальцами. От этого прикосновения дыхание парня стало более прерывистым, поцелуи более требовательными. Чон снова поцеловал его, заставляя все мысли остановиться и тут же бесследно исчезнуть, словно искры, вылетающие из костра.       Чонгук снял с Тэхёна штаны и припал губами к возбуждённому члену, вбирая его в рот. Сладостный стон следопыта разнёсся по всей округе, заполняя звенящую ночную тишину. Чувствуя, как тело индейца начало подрагивать, Гук закинул его ноги к себе на плечи.       — Джонгуг, – вскрикнул Тэхён, пытаясь сдержать наступающие волны наслаждения, вырывая из земли клочки травы.       — Ты такой красивый, – шептал он в его покрасневшие, словно спелые ягоды, губы.       Постепенно, Тэхён начал расслабляться и тихо постанывать, двигая бёдрами навстречу сильным толчкам. Выгибаясь в спине, как дикая кошка, индеец с протяжным стоном кончил, пачкая свой живот белёсой жидкостью. Его всего пробивала крупная дрожь от наступившего сладкого оргазма.       Наконец, толкнувшись в последний раз, Чонгук с низким гортанным стоном кончил.       Чон уткнулся в шею следопыта, чувствуя, что лёгкие заполняют приятные запахи, и не мог понять, где заканчивается аромат Тэхёна и начинается сладкое благоухание пряных трав.       Шла минута за минутой, а индеец всё теснее прижимался к парню, поглаживая перекатывающиеся мышцы на спине и что-то тихо шептал на своём языке. Гук прислушался к его прерывистому дыханию и нежному приглушённому голосу. Он ощущал, как снаружи их окутывает холодный ночной воздух, но им было тепло от жара разгорячённых тел прижатых друг к другу.       Следопыт прикрыл лицо руками в сильном смущении.       — Набархо та. (Ты ужасен), – всё равно не смог сдержать счастливой ответной улыбки Тэхён.       Лёгкий ветер трогал ковыль, баюкал травы, и их душистый аромат, словно сон успокоенной земли, поднимался вверх. Костёр уже догорел, оставляя тлеть всё ещё тёплые ветви хвороста.       Согреваясь теплом тел, они лежали обнявшись на сырой свежести трав, а дуновения ветров пели им колыбельные.       Но ночную тишину разрезал протяжный и одинокий волчий вой.       Он пел Луне, но песнь его была пропитана такой тоской и печалью, будто бы каждую ночь он взывал к кому-то, но ответом ему лишь была тишина.       — Говорят, волки моногамны. Он, видимо, потерял свою любовь.       — Ттаку Намидэра хаао мавари. Эхубара тими сууго тарао ха нагана. (Этот волк тоскует по любимому. Они ведь любят только один раз за всю жизнь).       Парни тихо рассмеялись от того, что заговорили одновременно, каждый на своём языке, не понимая другого.       Но они не знали, что думали об одном и том же. Теперь, когда их сердца забились в унисон, им не нужно говорить на одном языке.       Потому, что они не просто слушали речи друг друга, они научились их слышать.